Два голоса, или поминовение

.

Нет, я ведь материалист, не верю приметам,

они для меня ничего не значат.

Но только усядусь в сторонке где-то —

плачут слова мои, плачут.

Ясность

Разбудил хорошего поэта,

был чуть-чуть под хмельком я;

пошла про меня слава эта:

звоню по ночам к знакомым.

Разбудил с намерением добрым

и стихи положил около,

сказал ему: «Друг, будь добрым,

вглядись в это облако.

Видишь? Это моя дочка,

видишь, летает,

видишь, перышки такие же точно.

И туман в голове стоит и не тает...

А я хочу вырваться из тумана,

в ясность вернуться,

вернуться к ясности, в долгожданный

сон окунуться.

О большой любви

Ануля, дочка, прямо в лицо

ударила ты меня...

Но всегда права ты в конце концов,

сумасбродка, дочка моя!

Целый год стихов не могу писать я,

оттого что ушла ты, отцу на горе...

Долго ль призраки можно качать в объятьях,

по уши в разном вздоре?

Нет, не вздор это, Аня, не пустяки,

я – поэт и буду поэтом,

о великой любви написать бы стихи —

не об этом!

Ещё о фильме

Мы (не столько я, сколько Аня)

делали фильм в Казимеже.

Король Казимеж поладил с нами,

угощались из жбана мы пивом свежим.

Король? – ну, ясно, умер давно он,

и дело не в этом,

но отчего встало сердце комом

в горле поэта?

Чтобы вникнуть в дела королевские давние,

требовалось много труда и внимания.

«Вопрос жизни», – говорили, бывало,

и вдруг Анки не стало...

Ради дочки моей за того короля

я одежду холщовую, может, надел бы.

Шел бы за Анкиным гробом я,

не во мне было бы дело,

и, может быть, думал: «Король, король,

как случиться могло, что так меня смяло,

что кто-то нанес мне такую боль

и что этой жизни так мало, так мало?..»

Я жил

Жалею о каждой минуте, не погеройски протекшей,

прошедшей напрасно,

минуте, с которой светлей бы и крепче

не сделалось братство.

Я в себя смотрю – вдруг да пусто? —

до слёз пугаясь молчанья,

в шелковистый платочек стихов искусно

собираю свое отчаянье.

Нет, туда не пойду я, куда относит,

не уступлю ни дня!

Смерть многих скосила и многих скосит,

но не меня.

Если бы смог, сказал бы Анке любимой,

оглянувшись на все, что в жизни свершил,

моей возлюбленной, неповторимой:

«Я жил».