Нос

Поэтому баланс был найден. Но, тем не менее, я не знаю, куда я хочу. Я устал. Я был бы не против просто лечь на уже толстый слой свежевыпавшего снега и проплавить в нём форму своего тела его теплом, не замечать холода снега, уютно уснуть в нём без мыслей о том, что будет завтра, и проспать спокойно и без снов, и не быть разбуженным прохожим или дворником или бродячей шавкой. Я не хочу ничего. Хочу погрузиться в мысленное ничто, пустое, без слов и образов, без чувств и ощущений. Хочу, чтобы пока я там умом, моё тело было помещено в кокон, который станет невидимым вместе с ним, и чтобы меня в нём никто не мог достать.

И чтобы он пинался незамечающими его людьми по пыльным тротуарам и толкался машинами по залитым солнцем и выхлопными газами проезжим частям, и моё сердце не разрывалось от жалости к самому себе, беззащитному, вынужденному укрыться в этом коконе, с которым так небрежно обращаются невидящие его люди. Чтобы он летел вместе с зелёными листьями по ветру, как воздушный шар в голубом небе. И чтобы так было пока не останется никого, кто меня знает. Чтобы, когда я из него вышел… Я бы всё равно не знал, куда мне идти. Но я хотя бы не должен бы был куда-то идти. И я бы хотел, чтобы у меня был тот платок. Я бы хотел, чтобы со мной были все вещи, которые у меня были, но которые ушли. Но их так много, что в коконе поместилась бы, наверное, только последняя – найденный платок. Я бы хранил его и не выбрасывал. Потому что мне всегда очень грустно выбрасывать какую-то вещь, которая отслужила свой срок. Она служила верой и правдой, а в награду получает место в помойке, забытая и грязная. И это благодарность людей за службу им? Моя душа всегда болезненно сопротивлялась, когда в детстве какой-нибудь платочек, который я давно знаю и привык к нему, рвался и его приходилось выкидывать. Я редко настолько жалел об оборванных отношениях с людьми, сколько жалел об оборванных отношениях с вещами. Даже фантики с какими-нибудь животными или персонажами мультфильмов, упаковки от чего-либо… Их всегда было трудно выкидывать. Потому что какой-нибудь несуразный мишка на обёртке, пусть и был нарисован на производственном конвейере, но он принёс мне радость в виде конфетки, а люди, которые трудились над его образом или рисовали его, делали это с любовью и душой, что бы ни говорили все злые и глупые люди об этом и как бы они ни отрицали это. «Какая душа?! – воскликнут они. – Этих конфет делается по несколько тысяч в час!».