Странные, страшные, плохие, хорошие. Стихи

у отца самого как таковой семьи не было, нам

трудно его понять. ну вот каково быть тем, кто

сам все создал? это, наверное, невыносимо

одиноко. я бы просто орал.

– разве на кресте ты не орал?

Толик раздражающе хороший спонсор. вечно

не в бровь, а в глаз.

– это было всего один раз и быстро закончилось

я знаю, что скажет Толик. его папа тоже

не сахар, алкоголик, плакал у семилетнего

Толика на коленках и просил называть маму

шлюхой. есть в нашей с ним истории коечто

общее. мой отец говорил, что люди

будут слушать меня, потому что я воскрес,

дескать, он сотворил мной чудо.

правда стали прислушиваться ко мне

и хотели быть ближе, но никто не хотел

слушать меня по-настоящему. я нес себя,

запертого во внутреннем саркофаге, где

продолжал гнить вместе со своими эмоциями

и желаниями. они разрастались вширь,

но саркофаг было не проткнуть, так что я ходил

и ходил по пустыне, волоча тяжелую ношу,

и рассказывал людям про крест. они падали

передо мной на колени, плакали, как толиков

папа, и рассказывали ужасные вещи.

– по крайней мере, – усмехнулся Толик, выдувая

дым, – у тебя были поклонники.

я посмотрел на его физиономию и впервые

в жизни засмеялся.

– никогда не думал об этом с такой стороны.

– а ты подумай. это друг тебе советует

3

я родился слепой невидимкой:

моя мама не познала мучений,

обрекающих на крик рожениц.

я легко выпорхнул из ее лона,

но, слепой, ударился о стекло роддома.

но, невидимый, я так долго летал,

прежде чем на груди примоститься

бесцветным калачиком,

и все же мне удалось. и даже Она

почувствовала мое присутствие.

ее тонкие теплые пальцы

проскальзывали сквозь то,

что могло бы быть теплым телом,

но я был – воздух,

бесплотный, колыхаемый ветром,

ветер также регулировал температуру моего

сердца.

ее живот был – как парус,

раздуваемый мной изнутри.

теперь он опал, но она не расстроилась,

куда бы она ни шла,

то придерживала калачик воздуха

на груди.

мне нравилось вздыматься

и опускаться.

вздыматься

и опускаться.

как нежно колыхалось то,

что могло быть моими кудрями,

от ее теплого дыхания.

когда она грустила, ее щеки холодели,

когда радовалась – ее грудь вздымалась

быстрее,

когда влюблялась – что-то в ее нутре

клокотало.

она всегда знала,

что я рядом.

до последнего вздоха

знала.