Глумовы

Высоко поднимавшееся пламя с серым густым дымом хорошо освещало смуглые лица сидящих в различных позах людей, в разноцветных одеждах, зевающих, едящих и разговаривающих. Разговоры шли дружные, брани не было, но говорили недолго: скоро улеглись, кто у огня, кто в телеге, и скоро заснули крепким сном, только одни лошади, привязанные на длинные веревки к деревам или распущенные без привязи, с боталом на шее и с путами на ногах, тихо бродили по скошенной траве и щипали ее. Утром, часа в четыре, встали все один за другим и принялись снова за работу.

Около вечера приехала и Степанида Ивановна с Чуркиной и ребятами. Она удивилась, что застала брата на покосе, а тот удивился, что нет Елены. Но скоро успокоился. Началась опять работа и продолжалась трое суток. Гаврила Иваныч и Ганька с Шарабошиными и Чуркиными, скосив траву на своем покосе в сутки, разметали ее на ближайшей лужайке, другие и третьи сутки помогали Шарабошиной и Чуркиной, а в четвертые склали свое просохшее сено в зарод, заключавший в себе возов восемь сена.

Поехал Гаврила Иваныч домой веселый; поехали веселые Чуркины, Фомины и Шарабошины. Но о женитьбе сына Чуркиной как во время страды, так и теперь не было и слова. Не доезжая до мостика верст пять, из перекрестной узенькой дороги выехал верхом на лошади десятник Оплатов.

– Токменцов! на работу в рудник.

– Ты вишь, я с покосу еду.

– Мое это дело-то, что ли? Ишь, назначение вышло сто сорок восемь человек сегодня нагнать на рудник.

– Что так: ведь семьдесят восемь было.

– Приказ такой, сказано! Малолетков велено двенадцать да подростков тридцать.

– Оказия!

– Ишь, от управляющего, болтают, указ такой в контору вышел, чтоб к Успеньеву дню было непременно добыто из нашева рудника две тысячи пудов руды, а время-то сколь? – всего четыре дни; а сам знаешь, сколько шахтов-то: всего четыре. Ну, разумеется, контора с приказчиком и давай умом мутить.

Токменцов стал было просить десятника освободить его от работы, просили и все его товарищи, но десятник только говорил: «Мне уж за Егора Шилохвостова была баня, другую, что ли? – не тебе чета, стар уж стал».

Делать нечего, надо было идти на рудник с Ганькой, который назывался еще малолетком.

– Ты, Степанида, лошадь-то уведи домой да скажи Олене, чтобы она послезавтрее принесла мне хлеба, а то до Успенья ведь не буду домой.