Тёмный путь

 – Кому милы сельские красотки, то… за мной! Черт возьми! Пьер Крицкий доставить… За мной, в Уключино!

Уключино было подгородное, большое удельное село, верстах в 20 от города, которое издавна славилось легкостью поведения его обитательниц.

– Тройки у крыльца… Едем, православные, справлять жидовскую масляницу… ура!

– Уррра-а!

И вся бурная ватага, толкаясь, ругаясь, распевая нецензурные песни, двинулась за Крицким. Только двое спали на диванах мертвецким сном. Никто и не позаботился их разбудить.

С главной лестницы незнакомец и Пьер Крицкий спустились обнявшись.

Когда они стали надавать шубы, я подошел к нему, покачиваясь, и тихонько спросил:

– Пьер! Кто это, с кем ты сейчас шел?

– Это! Гм! Это… юнец мой, душа человек… князь Ахланка Бархаев.

Весь хмель как будто вылетел из головы; веселое настроение превратилось в сумрачное. В моем представлении с укором, как живая, встала мать моя. И между тем… я все-таки поехал с веселой компанией.

К чему?.

Не спрашивайте этого у русского человека, когда он в веселой компании.

LXXI

Холодным воздухом обхватило, но не освежило меня, когда мы вышли на крыльцо широкого подъезда. Пьер Крицкий шумел и распоряжался.

Мы уселись по трое в широкие сани.

Все кричало, голосило, хохотало и ругалось. Сани скрипели по снегу; колокольцы звенели.

Кажется, я уснул и проснулся только в Уключине, весь мокрый от шампанского, которым меня дорогой облили.

В большой избе, в которую мы вошли, было светло и жарко. Свечи стояли на столах, на окнах, были привязаны на стене к деревянным полкам.

Мы приехали позднее других, и когда вошли, то пир уже был в полном ходу.

Толстый, краснощекий улан, Петька Сашников, в канаусовой рубахе и рейтузах, отплясывал вприсядку с какой-то толстой красной бабой в кумачном сарафане.

Балалайки и гармоники, визгливая скрипка, дудки и медные тарелки гудели и производили немилосердное шаривари, которое заглушал хор визгливых женских голосов:

Ай! яри, яри, яри!

Чигирики, чигири!

Хвосты, баба, подбери,

Ах, молодчика уважь!

– Важ! вяж! важ! вяж! – выкрикивал лысый Зобинин без сюртука и без сапог, в одних брюках, неистово прыгая по-лягушечьи.

Большая часть компании сидела парами. Бархаев сидел в стороне. На коленях у него была хорошенькая девочка лет 13–14. Он поил ее шампанским из стакана. Девочка смеялась и пила.