Пути непроглядные

Дружинников уцелело чуть больше половины. Выжившие, в бинтах и пятнах засохшей крови, выглядели немногим лучше покойников.

Обратно отправились все вместе, кратчайшим путем, наполняя лес хрустом и звоном, кашлем, хрипом и негромкими голосами. На носилках стонали и бормотали в забытьи раненые, и среди них Эранд, горящий в лихорадке, но живой.

День святой Дасты, праздник начала лета, спешил оправдать свое название, призвав на помощь все силы земли и неба. Легкий ветерок относил в сторону запахи пота и ран. Лес полнился птичьим гамом и щебетом, медовыми ароматами трав, от которых кружилась голова.

На прогалинах и по берегам ручьев под щедрыми солнечными лучами поднимались клевер и колокольчики, длинные стебли белоцветки и нежные, как маленькие звезды, ромашки. Воздух был теплым с утра, а к середине дня прогрелся так, что дружинники под кольчугами и кожаными панцирями обливались потом.

– И как мы не разглядели, что это девка?

Обернувшись на голос, Рольван увидел, как Торис, сняв и повесив у седла шлем, всеми пальцами чешет мокрый затылок. Волосы его висели грустными сосульками, усы поникли. Обычно выбритый подбородок покрывала светлая щетина. Улыбка же сияла насмешливой белизной, как будто для печали не было вовсе никаких причин.

Оставив в покое свою голову, Торис недоуменно наморщил лоб и повторил:

– Как не разглядели?

– До того ли нам было, – пожал плечами Рольван.

Светловолосый гигант лишь усмехнулся, поправляя на груди побуревшую повязку.

Первобытный ужас ночи на солнце почти растаял. Теперь Рольван не был уверен, что действительно случилось, а что всего лишь померещилось. И хоть он не сомневался, что своими глазами видел волчицу, перед этим бывшую дрейвкой, все же предпочел бы не рассказывать об этом епископу или королевскому совету и уж тем более не подкреплять рассказ клятвой.

Единственным, что осталось реальным при свете дня, были два тела – Крахнена с перегрызенным горлом и старого дрейва, на чьем теле не было ни единой раны. Их похоронили рядом, как добрых друзей, но если кому и могла померещиться в том насмешка, Рольвану и остаткам его отряда было не до смеха.

– Что-то ты совсем приуныл, командир, – заметил Торис.