Голос Незримого. Том 2

Приносила уйму зелий

И указывала на лес, —

И таинственно шептались,

И угадчиво немели.

Вот однажды, с белой башни,

Где злаченые перила,

В ширь Олона взор вперила,

Молвя с грустью невсегдашней:

«О, Медун, заутра бойся

Оставлять мои палаты!

В заповедный бор заклятый

Даже в самый жар не кройся!»

И добавила Олона:

«Будет пляс там дикий, шумный,

Лошадиный скок безумный,

Ибо завтра – День Червленый, —

Праздник меда собиранья,

А иначе – жен владенья,

Всех юнцов возьмут под тенью

Их хотенья, их игранья».

И пошла уж от Медуна

Горных ласточек невинней,

Вся в белеющей новине

Под косой золоторунной.

А заутра встал Медун уж,

Полон думою ревнивой:

«Иль, русин, я хуже дива?

Или я, Медун, не юныш?»

И в полдневный зной несносный

В бор пошел он заповедный,

Где, как рать, громадны, медны,

Вмиг его обстали сосны.

Средь алеющей поляны

Никли ульи, пусты, сладки,

Вкруг легли сотов остатки

И с пахучим медом жбаны.

И Медун прилег на корни,

Опаленный, истомленный,

Прелесть белую Олоны

Вспоминая всё упорней.

Вдруг по смольной, вольной дали

Понеслося ржанье с гиком, —

И к нему в веселье диком

Жены конные помчали.

Гнулись к огненным кобылам,

Огневые вили гривы

И вопили: «В честь Зоривы

Ты ожги, ожги нас пылом!»

На телах – одежд обрывки,

А на лицах всех – личины,

Чтоб не ведали мужчины,

Кто – они, лихие дивки!

И божественные мухи —

Медуницы золотые

В космы их вплелись густые

Иль серьгой висели в ухе.

Сзади – юноши, все пеши,

Как рабы, все окруженны,

Еле шли, изнеможенны,

Словно их замучил леший.

Дружно женщины сомкнулись

Пред встревоженным Медуном

И за ним, прекрасным, юным,

Сотней рук уж потянулись.

Но глядел он исподлобья,

Он отталкивал те руки, —

И взялись они за луки,

Ухватилися за копья.

Не страшась, лишь негодуя,

Крикнул он: «Не быть полону!

Я люблю одну Олону

Я хочу лишь Золотую!

С ней любовь моя и гибель!»

Под удар чело склонилось…

Но орда снялась и скрылась,

Саранче ль подобно, рыбе ль…

Лишь жена полунагая,

В кудрях, солнышка рыжее,

Вдруг к его прильнула шее,

Содрогаясь и вздыхая.

Бился юныш разгневленный

В тех кудрях, как в лисьих лапах,

Но узнал знакомый запах,

Тонкий, томный дух Олоны!

И, мужчиной став мгновенно,

Потянулся он всем телом,

Словно пламя, загорелым

К телу белому, как пена.