Прохождение тени

– Наконец, выход розы, – объявила Ольга Ивановна. – Вот ее лепесток…

– «Фонтан любви, фонтан живой…» – быстро произнес Коста.

– «Иоланта»… – добавила я.

– А это? – Ольга Ивановна выложила еловую шишку.

– «Елка» Ребикова… – выпалил Коста.

– «Щелкунчик»… – сказала я.

– Никто еще не приписывал так много Чайковского простому гербарию. Любимый композитор? – иронично осведомился Коста, повернув голову в мою сторону.

– Вас это чем-то не устраивает? – произнесла я.

– В той же степени, в какой самого Петра Ильича не устраивала величественная старуха фон Мекк, – улыбаясь, туманно объяснил Коста, – она желала бы засветиться не только на Четвертой симфонии, но и на всей его музыке.

Что поделаешь, узурпаторша! А Петр Ильич, в свою очередь, узурпировал музыкальные вкусы слушателей. По моим наблюдениям, любители Петра Ильича, кроме него, никакой музыки не признают… Если их спросишь о современных композиторах, то они обычно называют пьяницу Скрябина…

– Очевидно, это ваша багажная ария, – предположила я.

– Багажная? Что это значит?

– Второразрядные итальянские певцы брали с собою на гастроли арии, перегруженные фиоритурами, чтобы блеснуть перед слушателями, – ядовито ответила я.

Ольга Ивановна сделала мне страшные глаза и даже взяла за руку, чтобы я не спорила со слепым. Я вырвала руку.

– Все вы врете, – продолжала я, – потому и не желаете петь хором. Хор может заглушить ваши заносчивые фантазии…

Коста расхохотался, и моя злость тут же улетучилась. Я тоже рассмеялась.

Наш разговор имел такое же отношение к музыке, как прилипший к подошве лист – к ходьбе пешехода. Мы говорили о чем-то другом, и достаточно хорошо поняли друг друга.

– Что ж, друзья, теперь будем слушать музыку… – Ольга Ивановна принялась убирать свой гербарий в папку. – А вы умничка, – милостиво сообщила она мне.

Я оглянуться не успела, как они окружили меня и взяли в плен, превратив в полномочного представителя и посла своей маленькой державы, опутали густой сетью подробностей быта, которыми, не будь их, можно было бы пренебречь: не заводить никакого хозяйства, жить налегке и натощак… Слепые незаметно для моего зрячего глаза заманили меня на свою территорию, вытряхнули мою косметичку и, превратив ее в общий кошелек, ловко, как карманники, всучили ее мне обратно уже в качестве казны некоего теневого государства, призвав к порядку мою обычную расточительность и сделав из меня ревностного эконома, который обязан накормить ораву захребетников.