Поросль

Она не видела, как Димка, сорвав с себя наушники, отпрыгнул в сторону и покатился вниз. Не знала она, что в наушниках и не было никакой музыки.

Поезд, продолжая гудеть и визжать, промчался мимо, обдав Машку тёплым воздухом. Дрожа, она открыла глаза и поняла, что к ним несется раскрасневшийся Димка.

Живой.

– Блин! – закричала Таня, крепко обнимая Димку. Он прижал ее к себе в ответ. – Всего пара секунд оставалась! Круто!

Димка хохотнул, стирая испарину со лба.

– Я следующий, – вызвался Федя, стараясь не глядеть на Таню.

Пока Федя карабкался на насыпь, чтобы испытать себя на прочность, Таня, отбросив с лица золотистый локон, объяснила Машке:

– Мы тренируем сверхъестественные способности. Знаешь, как в фильмах про супергероев. Включаем громко музыку, чтобы ничего не было слышно, и идём, чувствуем спиной приближение поезда. Чем ближе от поезда ты отпрыгнешь, тем ты сильнее. Видела, как Димка долго продержался? Он чувствовал.

– Прямо спиной? – в ошеломлении спросила Машка.

– Да, – спокойно отозвался Димка, поджимая губы. Да и Таня врала так самозабвенно, так убедительно…

– С ума сойти, – пробормотала Машка. Она поверила.

Тем временем Федя, якобы врубив музыку, пошёл вперёд. Даже отойдя в сторону, Машка всё равно видела, как дрожат его руки, как он едва переставляет ноги, словно хочет пятками почувствовать приближение состава. Прошло пять минут, десять, и поезд появился из-за поворота – грузовой товарняк, мчащийся с немыслимой скоростью.

– А если он не почувствует? – тихонько спросила она. – Его же собьёт…

– Не собьёт, – уверенно отозвалась Таня. – Он почувствует. Мы давно тренируемся. Это легко.

– Это страшно, – шепнула Машка.

Поезд всё ближе. Таня подаётся вперёд, в глазах её кипит жажда, ужас напополам с азартом, она разве что зубы не скалит от восторга.

Не выдержав, Федя бросился в сторону, жалобно вскрикнул – до приближения поезда было ещё далеко, но он испугался, покатился по насыпи, обдирая локти и колени. Машка побежала к нему, а Дима с Таней остались на месте.

Когда Машка подлетела к Феде, он уже поднялся, стряхивая с брюк налипшие камешки. Глубокие царапины на его руках сочились кровью, но в глазах у Феди стояли слёзы. Наверное, он ненавидел себя за трусость.