Страшная Эдда

Прощаете же вы вашей любимой девушке веру в гороскопы, диеты и групповые тренинги – хотя всё это явно не относится к высшим проявлениям разумности. Да вы и сами, читатель – вы во что-нибудь верите, и мне остаётся только угадать, во что. В мировой разум? В библиотеку Ивана Грозного? В поддельность «Слова о полку Игореве»? В затонувшие древние цивилизации? В психоанализ, в особый путь России или вред трансгенной сои? Только не надо махать у меня перед носом бумажным флагом с надписью «давно доказано наукой». Много ли вы имели дела с наукой? Может быть, вы штудировали десятки томов летописей, вели дневники наблюдений за шизофрениками или скармливали сотням мышей образцы соевого сыра? Вы верите потому, что вам это нравится и потому, что это регулярно повторяют в газетах.

Ну, а мне нравится верить в то, что поэзия – подарок Одина. И если бы об этом напечатали в какой-нибудь цветной толстой газете с миллионным тиражом, вы бы не только верили в это, но и коллективно отлупили бы первого попавшегося под руку члена общества «Здравый смысл».

Итак, я всё больше и больше укреплялся в уверенности, что история про Мёд Поэзии – не выдумка и не метафора. Эту поэзию древние германцы получили из рук самого Одина. Парадокс, заметит внимательный читатель. Утончённость художественных приёмов в «Эдде» приводит к выводу, что легенда об Одине – вовсе не художественный приём.

Сигурд лежал, глядя на дно опустевшего ковша и раздумывая, стоит ли ещё выпить. Он не понимал смысла того, что сказала ехидная белка, но от этого непонимания делалось ещё больше не по себе.

К счастью, похмелья волшебное молоко не давало, но Сигурд уже и так перебрал. Раньше с ним этого никогда не случалось.

Он поднял голову, бросил взгляд в сторону стола и увидел тяжеловесную волосатую фигуру Одина, так выделявшегося среди них. Великий бог сидел на лавке, облокотясь на стол, синий плащ, брошенный на скамью, свисал на пол. Если кому-то было хуже всех, то Одину – Сигурд ясно это понял. Он встал и, пошатываясь, двинулся к предводителю Дикой Охоты.

Сигурд оказался пьянее, чем он думал. Его хватило только на то, чтобы добрести до стола и сесть на пол у ног Одина. Лишь с третьей попытки ему удалось отбросить назад свисавшие на глаза волосы. Что сказать, он никак не мог придумать. Он сидел на полу, как печальная пьяная собака, пытающаяся утешить хозяина. Взгляд его упирался в застёгнутые крест-накрест ремни обуви на ногах Одина, которые съезжались и расплывались у него перед глазами.