Геометрия побега. Стихотворения

Начинается озноб —

так начинает смерть с тобою жить,

и разливает по бутылкам свет,

и кормит жизнь свою по выдоху с руки,

и зашивает снег сугробам в лоб.

Иди же, мальчик, звуком поищи

невнятный выход ангелу отсель —

на лисьей горке плавают лещи,

сверяя скрип дочеловечьих тел.

иди же, мальчик, гендером иди,

свистящим переносом словаря

почти что птичьего, его почав, почти

внутри гнездовья своего горя,

по воздуху за богом приходи,

и жуй косноязычие его —

кому понятны ангелы твои,

в февральском масле вяленые врозь?

кому понятно, что мы говорим —

разбитые на биографий лёд?

Свет переполнил сумерки свои,

чтоб боже правый смог усечь наш рот.

Деревянный вертолёт

взаимно тихо говорит

из досок сбитая зима:

ты не умрёшь с тоски [с тоски

не сходят] не взойдя с ума

и всходы у дурных времён

как входы в торфяные мглы

открыты пальцами собак

пещерных – до земли голы

и деревянный вертолёт

бормочет дым из глубины

горит по тихому как лёд

из нефтяного дна воды

но не взаимны голоса

из досок сбитая зима

выгуливает смерть свою

и лает будто снег в санях

ей деревянный вертолёт

летящий от зимы на свет

потрескавшимся языком

кровавый слизывает след

с лопаты лижет свой язык

как пёс дурея от крови

до крови [разодрав живот

земной у жестяной воды]

Собачья голова

волен Гулливер в собаке

что собака в Гулливере

в суете и вере едут

в некоем прощальном сквере

а обратно едут люди

как растения обвиты

мрамором и снежной крошкой

поигрушечно убиты

сшиты Гулливер с собакой

и собака с головою

тень проходит между ножниц

сизым веком на куски

камень ножницы водице

шьют и гроб и рукавицы

набирают в тень собаки

гулливеровой тоски

«И вот, придумав, что любим…»

Фёдору

И вот, придумав, что любим

на свете тот, что богнебог —

горит на кровяном огне

трамвай печальный без стихов:

без рельсов заезжает он

в дома, где нет ни этажей,

ни жителей, и бьётся кровь

стеклянных голубых стрижей.

Светлеет в крове – богнебог

претерпевает, что простим,

и ощущает здесь подлог —

когда не рай, а всё же лимб,

когда трамвай порожний спит,

прильнувши краешку окна,

когда с той стороны земли

ушедший смотрит на меня,

с той стороны реки, с воды

сдувая свежей почвы вдох —

приходит дно, приходит сын

и срамно богу, что – не бог.