Выключить моё видео

Выхожу к такси прямо под надпись.

Таксист нерусский, без маски. Едем на Белорусскую, молчим, поворачиваем в переулок. Там краснокирпичное одноэтажное здание с серой трубой – нам сюда. Один раз была на похоронах – там человек сто прощалось, все с цветами стояли, заплаканные, в тёмных очках. Сейчас – никого.

Таксист высадил у двери без надписи.

Осматриваюсь, ищу ребят, но никто не встречает. Пишу Севе: «Я приехала, вы где?». Он не отвечает, но выходит.

Он усталый, но аккуратно одетый – в чёрные джинсы и футболку, с забранными в хвост вымытыми волосами.

Раньше все смеялись, что длинноволосые парни за волосами не ухаживают, но он меняться стал. Сам будто не спал несколько дней. Маска сдвинута на подбородок.

– Ну привет, – хочу к нему прикоснуться, но не здесь, не перед краснокирпичным зданием. Сева тоже чувствует, что не здесь.

– Привет, пойдём. Там Варвара ждёт.

Открывает дверь, и мы заходим.

Человек лежит в гробу под пластиковым колпаком.

– Почему так? – шёпотом спрашиваю.

– Ну он же от вируса. Ты не подходи, видишь, смотрят. И на? вот, маску надень.

У меня просто своей нет. Дядя Вова говорил – нечего тратиться на них, американцев спонсировать. Крестик носить надо, говорит. Хотя сам надевает, чтобы менты не останавливали, поэтому вообще какая разница, что человек говорит.

Надеваю маску Севы, ещё пахнущую тёплым дыханием.

– А ты как же? – говорю сквозь маску, получается неразборчиво.

– А я подальше встану, ничего страшного.

А вон Варвара.

К нам идёт заплаканная темноволосая женщина с ярким макияжем – густые тени, алый карандаш для губ, выходящий за контур, отчего губы получились тяжёлые, не её. Она тоже тянет маску от подбородка, и губы исчезают – остаются только блестящие глаза, тёмные, усталые. И все здесь точно работали много, страдали, ждали. Ручаюсь, что Илья подойдёт – таким же окажется.

Обожгла мысль: а если дядя Вова передумает в собор идти? Тогда он уже вернулся из часовни, поставил пятилитровую баклажку со святой водой в прихожей, заглянул на кухню – а меня нет.

И уже будит маму, кричит, ищет, орёт в подъезде – может, я покурить вышла, было однажды такое, почти не ругал. Но потом поймёт, что меня ни в подъезде, нигде – достанет телефон.

И тогда останется что-то придумать такое, чего на свете не бывает – потому что иначе убьёт, убьёт, когда мама заснёт ночью.

Но вначале прижмётся больно, горячо и противно. Больнее даже, чем раньше.