Полымя

Между дверью и косяком возник исцарапанный ботинок Тютельки.

– Ты чего это, а?

Люба потянула сильнее. Процедила сквозь зубы:

– Перерыв.

Тютелька не уступал:

– Продай сигареты, слышь!

Люба потянула сильнее, а потом, забывшись, еще сильнее.

– А мне не больно, – заржал Тютелин.

Тогда она замахнулась. Тютелька отпрянул. Дверь захлопнулась.

– Ах, ты… Пятнатая!

Тютелин продолжал разоряться, но Люба не стала прислушиваться, ничего нового про себя она не услышит.

Зашла за прилавок, миновала короткий коридорчик и вышла во двор.

У магазина и их дома, где она жила с матерью, двор был общий, окруженный общим же дощатым забором. И магазин, и двор, и этот забор, и работу продавщицей мать передала ей «по наследству». Сама она оттрубила в сельпо больше тридцати лет, но когда артрит скрутил руки, а радикулит спину, мать вручила ключи от всех замков Любе. Начальство из района не возражало: на хорошем счету была продавщица и за дочкой присмотрит.

Магазин выходил фасадом на улицу, а дом – на березовую рощу и этим отличался от других домов деревни, которые ставили окнами на озеро, оставляя огороды на задворках.

Вот и мать сейчас в огороде, пытается что-то делать своими измученными руками.

Люба вошла в дом. Обычный деревенский пятистенок по виду и по убранству. Хотя и не совсем. Было еще одно, помимо окон на рощу, что отличало его в Покровском. В доме не было зеркал. Лишь одно имелось, в угоду матери, и то было прикрыто тканью, словно в доме покойник. И не по большому, но по малому счету так оно и было, потому что себя Люба живым человеком не считала: разве это жизнь? Она никогда не смотрелась в зеркало.

Сил не было, как нет их у мертвых.

* * *

До самого города Крапивнин больше не проронил ни слова. Олега это устраивало. Хватит на сегодня невеселых историй.

Поначалу устраивало, потому что в голову мало-помалу полезли прежние мысли, и опять накатила злость на Ольгу, которая хотела как лучше, а вышло вон как. И на подругу ее… Та глаза закатила, когда он взбрыкнул, и давай креститься, словно беса увидела.

И на пузатого монаха с позолоченным наперсным крестом, в отглаженном подряснике… или рясе, кто их разберет… была злость, потому что нечего лезть с внушениями и елейной улыбочкой. Отшил он его: не надо пыжиться, отче, идите вы… в келью. Там почитайте, что у вас на обороте креста написано: «Пресвитеру, дающему образ, верным словом и житием». Вот и показывайте пример, похудейте для начала.