Рефлексии и деревья. Стихотворения 1963–1990 гг.

, осуждающего «групповщину»)

Где выходите? – На Желябова[1 - На Желябова, на Перовской – имеются в виду улица Желябова и улица Перовской в Ленинграде.].

Где выходите? – На Перовской.

Тени милые, где вы бродите?

«На Желябова» – словно жалоба.

«На Перовской» – быстрее воска

Жизнь сгоревшая. – Ну, выходите?..

Они бродили тою же Невой,

Но кровь иная в жилах шелестела.

И помня «волю», но забыв «покой»,

Они во тьме нащупывали Дело.

Вот комната, – потрескивай, свеча,

Высвечивай нахмуренные лица! —

Вот кто-то речью рубит сгоряча.

Вот девушка – она не горячится.

Вот, прерывая звучный монолог,

Встаёт с дивана человек упрямый

И на удары разбивая слог,

Он говорит торжественно и прямо:

«Мы молоды и мы не можем ждать.

Идею не внушить высоким словом.

Идею эту можно доказать

Лишь динамитом, порохом и толом.

Мы молоды, нам нет и тридцати.

Но в стариков отчизна превращает.

Где лучшие? Нас меньше двадцати.

Нам молодости время не прощает.

И впредь нам жить на стиснутых зубах,

Чтоб произвол не становился правом,

И выносить на собственных руках

Великую, но тяжкую державу

Из тьмы невежества, из безутешной тьмы

Холопства, суеверия, бессилья.

Есть между нами некие умы,

Готовые погибнуть за Россию…»

[окончание утрачено]

    1979

Отец

Ещё не выветрилась память,

но продырявленный насквозь,

он стал неудержимо падать

в ту жизнь, где властвует «авось!»…

Четыре года, – как на праздник

он собирался в каждый день

и в утро, как в чужой заказник,

глядел через ночной плетень.

Четыре года, – ночь за ночью

он подводил итог судьбе,

чтоб не позволить многоточью

расти в оконченном себе.

Но память упиралась в детство,

а жизни стёршийся пунктир

лишь намечался по соседству,

как незнакомый ориентир,

и городок в вишнёвых брызгах

вставал реальнее фронтов, —

подсолнухи (весь двор замызган)

сверкали ярче городов

чужих, ночных и проходящих,

где он любил и воевал, —

но лиц родителей скорбящих

он в темноте не различал

и это было самым страшным

во всей прошедшей молотьбе, —

он был мальчишкою вчерашним,

а мать уже была во тьме,

и, протянув худые руки

к ней через изгородь штыков,

как бы в нелепом кинотрюке

он бесконечно падал в ров, —

и снова за сердце хватался,

и, ото всех закрывши дверь,

он в одиночестве сражался

с тем, с чем сражаюсь я теперь.