Рефлексии и деревья. Стихотворения 1963–1990 гг.

Петра и Павла тихая обитель

из темноты, как молчаливый зритель,

глядела в мир и однокрылый мститель

над городом протягивал весы.

Вонзался шпиль в клубящееся небо

и те, кто был, и те, кто больше не был,

разламывались ангелом как хлебы

в единой миске будущего дня.

С весовщиком мы взвешивали строго

добро и зло и тщетно у порога

вопила Родина, – казённая дорога

ждала её и вместе с ней меня.

И, кажется, один из целой роты,

судьбу не матеря за повороты

от всех ворот, я в чистые пустоты

от гимна и до гимна выпадал,

строгал строку, не жаждал воскресенья,

но за простое слово утешенья

весь антураж Господнего творенья

готов был обменять.

Никто не брал.

    1979

Так мы живем

I.

а.

Нас очень редко посещает ясность.

Гораздо чаще низкая кислотность

нам помогает сохранить беспечность

под колесом катящейся судьбы.

Есть времени обманчивая плотность, —

мы думаем, что в этом безопасность

и равнодушно смотрим в бесконечность,

а до нее – лишь высота трубы.

б.

Нам часто изменяет угол зренья.

Мы слишком полагаемся на знанье,

уверены, что за июлем знойным

нас непременно подберёт зима.

Цыгане исповедуют гаданье,

индусы ожидают превращенья,

и только мы единственно достойным

считаем блеск всесильного ума.

в.

Но лето может кончиться в июне

и в небо улетучатся нейроны

и воплотятся в Иоканаана,

почившего Господнего раба…

…так я сквозь пограничные препоны

уйду к чертям на финикийской шхуне

и окажусь на почве Ханаана,

где так земля ничейная груба…

г.

Пыль, пыль и ветер, пыль и синеватый

осколок моря, скалами нагретый,

и берег, сыновьями позабытый,

песок и пыль, обломки и песок.

Коричневый, тугой, шероховатый

путь в глубину, повозками разбитый, —

и берегом, как в финскую одетый,

идёт отец, не подымая ног.

д.

На северном планетном полукружье

жизнь мёртвую и жизнь ещё живую

и всё, что есть, и всё, что было прежде,

сейчас и здесь мы в памяти несём, —

а встретимся на дальнем побережье.

Нам просто надо быть во всеоружье

и принимать окраину чужую

как собственный и неизбежный дом.

е.

Мы уплываем, тёмную завесу

приподнимая: острая заноза

сидит в мозгу обозначеньем мыса,

где я, как остров, обрываюсь в смерть.

Конечно, я секу весь бред вопроса:

ведь в грядке даже зёрнышко маиса

растёт всё по тому же интересу, —

продраться вверх, побыть и помереть.

ё.