Рефлексии и деревья. Стихотворения 1963–1990 гг.

Ладно, я вытер лоб пилоткой

и на траву исподнее сложил,

еще чуток пересидел за лодкой,

и втихаря знаменье сотворил,

щепотью обведя, хотя б снаружи,

лоб, плечи, пуп, – и в омут, с головой,

и вынырнул, – порядочно от суши,

вернее от одной её шестой,

где всё сбылось, но как-то так, печально,

всё шло путем, но задом наперед,

а ночь вверху была так изначальна

как подо мною толща этих вод,

где я лежал на туговатой глади,

над пропастью раскинувшись крестом,

и мучился опять, – чего же ради

мы эти сани чёртовы везём?

IV.

Тут что-то ёкнуло и сосны зашумели,

рябь искоса по озеру прошла,

задвигались и зашептались ели

и мысль из головы моей ушла,

мне стало страшно. Тёмное сгустилось.

Ни ветерка, ни всплеска, ни волны.

Я был один. Как сердце колотилось,

когда я выбирался из воды,

подпрыгивал, не попадал в штанину,

как трясся я, как путал сапоги!

А главное, не понимал причину

своей боязни, что за пироги

со мной творятся, превратив в идиота, —

и липкий пот мне спину заливал,

пока в слезах я не облобызал

родной тюрьмы знакомые ворота.

    1979

Возвращение 1969

С тяжёлым скрипом подались ворота,

я корпус повернул в пол-оборота

и навсегда окаменела рота,

оставшись на полуденном плацу.

Я не искал с напарниками встречи,

свобода мне обрушилась на плечи

и мимику рождающейся речи

я примерял к открытому лицу.

Тогда весна переходила в лето,

была суббота солнцем разогрета

и над рекой несло от парапета

жарой как в пору ядерной войны.

Вот тут я Бонапартом въехал в город,

но отдохнув, отечественный холод

уже во вторник взял меня за ворот

как имярека у Березины.

Пошли дожди, поехала гражданка,

я спать не мог, я видел фигу танка,

которую показывал полгода

девице с человеческим лицом.

Тоска меня калошами месила,

какой-то дрянью душу заносило

да и снаружи портилась погода,

всё больше отдавая говнецом.

А кореша, – те были милосердны,

меня пытались вылечить от скверны,

мы открывали рыбные консервы

и за бутылкой коротали ночь,

но от хандры почти неотличима,

моя болезнь была неизлечима,

и промычав «ну, бля, и дурачина»,

они под утро сваливали прочь.

Всю осень я шатался по каналам,

крутил ночами одинокий слалом

по переулкам, улицам, вокзалам

и в крепости отсчитывал часы.