Неупиваемая чаша

 – Все как договорились, действуйте, – властно скомандовал Павел и, повернувшись к Антону, вдруг сказал:

– Тебе, Антоша, надо выдвинуть свою кандидатуру в депутаты от села, где вся скотина полегла, ты как?

Антон оторопело цокнул языком, раздумчиво пожевал своими толстыми губами и наконец изрек:

– А что, это будет фишка что надо, а, Сеня?

– Я так и думал, – усмехнулся Пашка, – но для этого тебе надо иметь какое-то политическое лицо, и потому предлагаю организовать и возглавить городское молодежное отделение нашей партии.

Всегда индифферентный к политике, Антон беспомощно посмотрел на Пашку и растерянно заблеял:

– Эээ… Депутатство – энто одно, а политика… Да в вашей партии сплошь одни наци и фобы, а у меня в мастерской половина рабочих – иносранцы, как быть?

– Ах ты хрен моржовый, мы не наци, мы прежде всего патриоты, понял разницу? Ты же в своем вшивом бизнесе забыл, какой мы переживаем беспредел, нищету и наглое, безудержное хвастовство разных там чмо! – взвился Пашка. – Мы все, обвалявшись в нечистотах социального равенства, скатились в зловонную яму равных возможностей, но при этом кто-то оказался в дерьме, а кто-то в золоте.

И кто же они, те, что в золоте? – почти кричал Пашка. – Правильно, все те чмо, которых не в силах был истребить даже красный террор, те, что, не испачкав рук, совершенно фантастически богатеют! Так как же тут не станешь фобом? И что же в этом плохого, позволь тебя спросить, любить и защищать Россию от нашествия воров-иноплеменников? По-твоему, это плохо? Идиот, да ты посмотри на наш город, он стал пристанищем политических авантюристов.

Опустив по-бычьи голову вниз, Антон взял бутылку водки, разлил остатки по фужерам и, молча выпив, заговорил:

– Я согласен, все мы в дерьме и задыхаемся в зловонной жиже. Согласен, сильные и беспощадные крысы с безобидными апостольскими мордашками, прибрав и подмяв под себя россиян, благоденствуют. Я согласен, с ворами надо бороться, но бороться законно, не вашими палочными методами, согласись, это слишком круто.

Я смотрел на Антона, этого увальня, этого толстокожего штангиста и, как мне всегда казалось, ограниченного человека, и от удивления моя челюсть невольно опускалась все ниже и ниже.

Пашка снисходительно посмотрел на Антона и тихо спросил:

– А если закон молчит или делает вид, что борется, тогда что? На нас плюют, о нас вытирают ноги, а мы, подобно библейским праведникам, покорно склоняем наши головы под меч. А ты, Сеня, что молчишь? – посмотрел на меня Пашка.