Саломея. Стихотворения. Афоризмы

Это воплощено в стихотворении в прозе о человеке, который должен создать из бронзы, изображающей «Скорбь, что длится вечно», образ «Радости мгновения». Иначе не могло и быть. В каждый данный момент человек – не только то, чем он был, но и то, чем он будет. Искусство – символ, потому что человек – символ.

Если мне удастся достичь этого вполне, это будет последнее и высшее осуществление естественной жизни художника. Потому что жизнь художника – просто саморазвитие. Смирение художника – в том, что он принимает все испытания беспрекословно, как любовь художника – просто чувство красоты, раскрывающее миру его тело и душу.

В своем романе «Марий Эпикуреец» Патэр старается согласовать художническую жизнь с религиозной жизнью – в глубоком, нежном и строгом значении этого слова. Но Марий – немного больше, чем зритель – зритель, разумеется идеальный, которому дано «созерцать зрелище жизни соответствующими чувствами», как определяет Вордсворт истинное назначение поэта; но все же он только зритель, который, быть может, несколько чересчур занят красотой скамеек в храме, чтобы заметить, что перед ним храм страдания.

Я вижу гораздо более глубокую и непосредственную связь между истинной жизнью Христа и истинной жизнью художника.

* * *

Мне доставляет большую радость мысль, что задолго до того, как днями моими завладела скорбь и привязала меня к своему колесу, я написал в статье «Душа человека»: «Кто хочет жить подобно Христу, тот должен быть всецело и совершенно самим собой».

И я приводил в пример не только пастуха в поле и заключенного в темнице, но и художника, для кого мир – зрелище, и поэта, для кого мир – песня.

Я как-то раз говорил Андре Жиду, когда мы с ним сидели в одном парижском кафе, что метафизика представляет для меня очень мало действительного интереса, а мораль – никакого. Несмотря на это, все то, что сказали Платон и Христос, может быть легко перенесено в область искусства и найти там свое полное осуществление.

В таком обобщении это было так же ново, как и глубоко. В Христе можно не только усмотреть тесный союз индивидуальности и совершенства, составляющий истинное различие между классическим и романтическим движением в жизни, – но в самой основе Его естества было то, в чем состоит и сущность художника: мощная, пламенная фантазия.

Он сознавал, что во всех областях человеческих отношений, как и в искусстве, в фантазии – вся тайна творчества.