Саломея. Стихотворения. Афоризмы

* * *

Эта «Новая Жизнь», как я люблю называть ее из любви к Данте, не есть, конечно, иная жизнь, а только продолжение, новое в эволюции моей прежней.

Помнится, когда я был в Оксфорде, я сказал однажды – одному из своих друзей, бродя с ним по узким, излюбленным птицами тропинкам около Колледжа Магдалины, в последний год моего пребывания в университете, – что я жажду вкусить от плодов всех дерев в саду жизни и с этой жаждой в сердце вступаю я в мир.

И действительно так я вступил в мир, и так я жил.

Моей единственной ошибкой было то, что я исключительно ограничился деревами, что стояли на виду, на позлащенной солнцем стороне сада, и избегал другой части сада, с ее тенями и сумраком.

Неудача, стыд, бедность, забота, отчаяние, страдание, даже слезы; слова, что лепечут скорбные губы; раскаяние, усеивающее шипами наш путь; совесть, что осуждает; самоуничижение, что наказует; несчастье, что посыпает пеплом голову; душевная мука, что одевается во вретище и примешивает желчь в свой собственный напиток – всего этого я страшился.

Но я решил не знать из этого ничего, и за то мне было суждено отведать всего по порядку, питаться этой пищей и на некоторое время отказаться от иной.

Я не жалею ни на минуту, что жил наслаждением. Я дошел в этом до предела, как надо доходить до предела во всем, что делаешь.

Не было наслаждения, которого бы я не испытал. Жемчуг души своей я бросил в кубок вина. Под звуки флейт я шел вниз дорогой, усыпанной цветами. Я питался медом.

Но было бы ложно продолжать эту жизнь, потому что она была бы ограниченной. Мне нужно было шагнуть за грань. И другая половина сада имела для меня свои тайны.

* * *

Разумеется, тень и прообраз всего этого были уже в моих книгах. Кое-что есть в «Счастливом Принце», кое-что – в сказке «Юный Король», особенно в том месте, где епископ говорит коленопреклоненному юноше: «Разве тот, кто сотворил страдание, не был мудрее тебя?» Когда я писал эту фразу, она мне казалась не больше, чем простой фразой.

Еще больше можно найти в том Судном Гласе, который как пурпуровая нить проходит по золотой парче «Дориана Грэя»; многими красками переливается то же предчувствие в очерке «Критик как художник»; а в «Душе человека» оно написано такими отчетливыми буквами, что их увидит каждый. Это один из тех припевов, которые, как возвращающиеся мотивы, делают из «Саломеи» произведение почти музыкальное, связывают ее в одно целое, как балладу.