Вторая Нина

Он не называет меня больше ни своей звездочкой, ни своей малюткой. И это он, папа, мой дорогой папа, по одному слову которого я охотно отдала бы всю мою жизнь! Мне хочется подойти к нему, спрятать лицо на его груди и поведать ему все: мои мечты, мои грезы, мою ненависть к французским глаголам и ко всему существующему строю моей жизни, но язык не повинуется мне. К чему говорить? Папа все равно не поймет меня. Никто не поймет… Я сама себя порой не понимаю. Я знаю только одно: судьба сделала роковую ошибку, создав меня женщиной.

Я страдаю. Ужасно страдаю. Целыми днями я слоняюсь по саду и по дому после обычных утренних занятий с Людой.

Люда…

Она точно не замечает, что со мной творится… Она по-прежнему все та же, необычайно спокойная, немного печальная, со своим ровным, как ниточка, пробором, с тихой грустью, казалось, навеки застывшей в ее прекрасных глазах. Но я знаю, что и Люда недовольна мной… И не только Люда, но и Маро, и Михако – словом, все, все… Маро при встрече со мной или когда подает мне умыться, укоризненно покачивает головой и лепечет что-то о том, как неосторожно и предосудительно водить дружбу с разбойниками… Это и смешно и трогательно в одно и то же время, но все это несказанно раздражает меня.

Я кажусь себе несчастнейшим существом в мире, и только потому, что родилась не в лезгинском ауле, а под кровлей аристократического европейского дома. Не правда ли, как все это смешно?.

На пятый день я наконец не выдерживаю этого неестественного напряжения.

– Люда, – говорю я после одного из скучнейших уроков, во время которого я узнала, что Франциск I, побежденный Карлом V, воскликнул: «Все потеряно, кроме чести!» Хорошая фраза! Должна признаться, что она пришлась мне по вкусу. – Люда! Попроси папу позволить мне немного покататься на Алмазе.

– Но разве ты сама не можешь этого сделать, Нина? – укоризненно покачивая головой, отзывается моя названная сестра и воспитательница.

– Ах, оставь, пожалуйста! – резко отвечаю я, в то время как сердце мое замирает от горечи и тоски.

Люда послушно идет с моим поручением и через две минуты возвращается:

– Папа позволил!

Папа позволил? Я не ожидала этого.

Вмиг забыты все мои несчастья. Я быстро сбрасываю с себя мое темное платье с длинной талией и узкой шнуровкой и мгновенно преображаюсь.