Вторая Нина

Оно было темное и прекрасное, как всегда… И на душе моей было темно, неспокойно и бесконечно тяжело.

«Господи! – молилась я, поднимая взор к этому темному небу с прихотливо разбросанными на нем хлопьями облаков. – Господи, сделай так, чтобы его не поймали! Сделай так, Господи! Сними бремя с моей души!..»

Я никогда не отличалась особой религиозностью, но тут я молилась до исступления. Я полностью осознавала себя виновницей несчастья и от этого страдала вдвое сильнее. Ужасные образы появлялись в моем воображении. Мне казалось, вот-вот заслышится лошадиный топот, вернутся казаки и приведут связанного Керима, избитого, может быть, окровавленного… Я вздрагивала от ужаса.

И вдруг в царственной тишине ночи звякнули лошадиные копыта. Вот они громче, громче, звучнее. Уже можно отличить и отдельные людские голоса.

Вот голос князя Андро, оживленно рассказывающий что-то… Вот оклик ненавистного Доурова:

– Княжна, вы?

Моя белая фигура, четко выделявшаяся на темном фоне окна, бросилась им в глаза.

Несколько всадников отделились от группы и подъехали к моему окну.

Трепеща и замирая, я спрашиваю срывающимся голосом:

– Ну, что?

Впереди всех – Доуров. Его глаза горят в темноте, как у кошки. Его обычно довольное, упитанное лицо выражает сейчас разочарование и усталость. По одному выражению этого лица можно понять, что их постигла полная неудача. Я торжествую.

– Ну, что? – выкрикиваю я еще раз.

И не вопрос уже, а дерзкое поддразнивание слышится в моем голосе.

– Улизнул, разбойник! – усталым тоном говорит адъютант. – Но даю вам мою голову на отсечение, княжна, что не позже, чем через неделю, я его поймаю, и он получит должное наказание.

– Боюсь, что вам придется лишиться вашей головы, Доуров, – торжествующе усмехаюсь я.

– Посмотрим! – говорит он со зловещей улыбкой.

– Посмотрим! – в тон отвечаю я и, расхохотавшись ему прямо в лицо, с шумом захлопываю окошко.

Господь услышал мою молитву: Керим вне опасности!

Глава V. Тяжелые дни. – Хаджи-Магомет. – Я уезжаю

Сегодня уже четвертый день, как папа сердится на меня. В первые дни я, охваченная тревогой за Керима, не чувствовала на себе его гнева, но теперь…

Я подхожу к нему утром поздороваться… Он спрашивает меня о моем здоровье и целует в глаза по раз и навсегда установленной привычке, но в его обычно нежном взоре не светится свойственная ему ласка.