Сделай ставку и беги

– Вадимом меня зовут, – сообщил патлатый и лучезарно добавил, – для особо приближенных можно запросто – Вадичка. С нечаянной тебя радостью, хозяин, приглашай в дом дорогого гостя.

Он сделал попытку втиснуться внутрь. Но уткнулся животом в ногу, шлагбаумом перегородившую косяк.

– Чего приперся?

– Замириться. И вообще…

Антон догадался.

– Что, в милиции пуганули?

– Было бы чем, – Вадичка пренебрежительно фыркнул. – Вот если б ты коньки отбросил, тогда неприятно. А так, просто надо, чтоб заявление написал, мол, без претензий…Не хочется, чтоб папаша узнал.

У меня папаша, между прочим, секретарь вашего обкома. Непомнящий, – слышал, конечно?

Антон безразлично повел плечом.

– Дурацкая, конечно, у нас с тобой шкода вышла, – посетовал Вадичка. – Но, если подойти к происшедшему с философической точки зрения, во всем виноваты черные.

От такого пассажа Антон оторопел.

Негры, что ли? – неуверенно предположил он.

– Да хоть и негры. А больше чебуреки всякие. Белому человеку из-за них житья нет.

Я тебе как славянин славянину скажу: если мы их сегодня не задавим, завтра они нас давить начнут. Закон селекции. Улавливаешь?

– Улавливаю, кажется. Расизму-то папочка обучил?

– Не, это я сам дошел, – без стеснения сообщил Вадичка. – Папаше такое вслух нельзя. Зато, если что, отмажет. Погундосит, но отмажет. Ему судимый сын не с руки.

Вадичка не солгал, – проросший, словно лопух среди декоративной номенклатурной травки, он давно превратился в головную боль своих родителей.

Непутевый сын высокопоставленного партийного функционера, пристроенный отцом в МГУ, с первого курса вел богемный образ жизни, пропадая неделями то на каких-то несанкционированных Грушинских фестивалях авторской песни, то в общаге ВГИКа или среди художественного поп-арта, хотя сам не пел, не играл, не рисовал. Зато слыл за нужного человека. Деньги, в которых отказывали родители, научился добывать, приторговывая аудиокассетами, джинсами «Левис» и часами «Сейко».

А к началу восьмидесятых и вовсе выдвинулся, – стал заметным по Москве театральным спекулем. Дважды попадался и дважды отец, скрипя зубами и чертыхаясь, спасал его от уголовной ответственности.

И единственно, о чем Непомнящий-старший втайне от всех молил Всевышнего, – чтобы грех богемности не перерос в несмываемый позор диссидентства. Именно потому на пятом, последнем курсе он перевел сына в Калининский университет, – всё-таки под приглядом.