Ода одуванчику

«Тому семнадцать, как хожу кругами…»

Тому семнадцать, как хожу кругами

вокруг постов своих сторожевых,

над реками, семнадцать берегами

я лет хожу в пространствах нежилых,

дыханием моим за стадионом

отопленных, с футбольною землёй,

раскомканной, под воздухом бездонным

всё началось, кипящею смолой

на дальних пустырях, с теней в бушлатах,

с вагончиков отцепленных, тому

назад семнадцать, с вечера поддатых,

смурных и сократившихся до СМУ

с утра, когда, бредя с автостоянки,

я согревался начатым в глухом

углу одной бытовки у жестянки

с окурками спасительным стихом,

продолженным в заснеженных колоннах

Елагина на шатком топчане,

среди котлов, на угле раскалённых,

волчат огня, в своей величине

разогнанных до высыпавшей стаи

шипенья на рождественском снегу,

семнадцать, как губерния пустая

пошла и пишет через не могу

раскуренным стихом на финском фоне,

над мёртвой рыбой с фосфором из глаз,

в другой бытовке скуку на Гудзоне

развеявшим и конченным сейчас.

«Ранним, ранним утром бредётся…»

Ранним, ранним утром бредётся

то по снегу серому, то по лужам,

где, жена, мы с тобою служим? —

где придётся, помнится, где придётся,

кто бы мог подумать, что обернётся

худшее время жизни – лучшим.

С разводным ключом идёшь, теплоцентра

оператор ты или слесарь,

блиннолицый, помнится, правит цезарь,

и слова людей не янтарь и цедра;

с пищевыми отходами я таскаю вёдра;

память – как бы обратный цензор.

Тени, тени зябкие мы недосыпа,

февраля фиолетовые разводы

на домах, на небе, на лицах, своды

подворотни с лампочкой вроде всхлипа.

Память с мощью царя Эдипа

вдруг прозреет из слепоты исхода.

И тогда предметы, в неё толпою

хлынув – ёлки скелетик, осколок блюдца,

рвань газеты, – в один сольются

световой поток – он казался тьмою

там, в соседстве с большой тюрьмою,

с ложью в ней правдолюбца, —

чтоб теперь нашлось ему примененье:

залатать сквозящие дыры окон

дня рассеянного, который соткан

из пропущенных (не в ушко) мгновений,

то, что есть, – по-видимому, и есть забвенье,

только будущему раскрытый кокон.

«Лучшее время – в потёмках…»

Лучшее время – в потёмках

утра, после ночной

смены, окно в потёках,

краткий уют ручной.

Вот остановка мира,

поршней его, цепей.

Лучшее место – квартира.

Крепкого чая попей.

Мне никто не поможет

жизнь свою превозмочь.