Астра

Впрочем, что я знаю о нейронных связях

Птичьего мозга?

Может, там, в тёмной зоне,

Недоступной пока орнитологам,

Генералиссимус Лебедь летит вдоль

Замершего,

Но летящего ежесекундно,

Серого строя

Камикадзе-соек

И хрипло, но отчётливо так:

Сынки и дочки,

Вы не вернётесь,

Но вы отомстите за слёзы гусынь.

Вы приблизите нашу победу

Ещё на мгновение.

Смерть им!

Смерть нам!

Птица лежит на снегу,

Как иероглиф

«Восстание».

Как человек.

Второе

С дружком моим, Саней Основой,

Мы, как вихри враждебные, влетали

В дом его бабушки

(Украинской, той, что на Васнецова,

А не русской, что на Володарского)

После подвигов моих в центре поля,

И – дружка моего – вратарских.

Он кричал – Лэся бабушка!

И я кричал – бабушка Леся!

Наши бабушки были общие.

И вот нас уже борщом потчуют.

Борщ насыпают у нас.

Это так естественно.

Так засыпают бульдозером

Могилу братскую,

Только это наоборот – сласть и радость.

И сметана вчера удалась —

Густая и белая.

Ложки стоят, как идеалы социализма.

В мире бушует первый нефтяной кризис,

Но его ложноножки

к нам не дотянулись.

Сашкина бабушка очень волнуется,

Что мы мало и плохо едим,

И пророчит нам скорые

Матримониальные беды.

Не позарятся девки, мол, на ласапедов

И чахликов нэвмирущих.

Я ковыряюсь в борщевой гуще.

Саня кричит – а где второе, где мясо?

Бабушка, мы футболисты-спортсмены!

Мы мясоеды!

Бабушка на моих глазах

(Саня-друг верещит, ничего не видит,

Он как пластинка,

Где игла вертушки застряла в пазах)

Превращается в девочку.

Пятнадцатилетнюю.

Худую.

Недужую.

В глазах неразмороженный красный ужас

Выходит из кухни.

Саня филином ухает,

Потом замолкает.

И в доме прохладная хворь тишины.

Не до войны, хлопчики, после войны.

Мы находим её у окна.

Белые пальцы на белоснежном тюле.

Ищем её валокордин.

Где-то играет аккордеон,

То ли живой, то ли радио —

Не отличишь в июле,

Воздух эфир маяк проминь один.

Она говорит – отец мой был ранен,

Представлен к награде

И демобилизован

(мне слышится – демон)

В родное село над Тясмином.

Там дни тихие летние ясные,

А ночи такие густые и чёрные,

Что я, часовая окна обречённая,

Палила дефицитные свечи,

Из дохлых рук топор не выпускала

От заката и до рассвета.

Ночью округой шастали мясоеды.

Калечили,

Убивали и свежевали

Граждан.