Стихи Роберта Бернса. В переводе Юрия Лифшица

Тебя, сдержав свой нетерпёж,

небрежно вскроет грубый нож,

чтоб ощутить начинки дрожь

и пряный жар,

и нас обдаст – о, как хорош! —

горячий пар!

И звякнут ложки тут и там:

кто опоздал – иди к чертям! —

и барабаном брюхо нам

раздует вмиг,

и всхлипнет «Слава небесам!»

седой старик.

Кто жрет французский антрекот,

от коего свинья сблюет,

иль фрикасе пихает в рот

отнюдь не с кашей,

не скроет отвращенья тот

от пищи нашей.

Несчастный! От гнилой жратвы

он не поднимет головы,

а ножки тощи и кривы

и слаб кулак,

не годный ни для булавы

и ни для драк.

А если хаггис парень ест,

земля дрожит под ним окрест:

рукой могучей схватит шест

или булат —

все головы с привычных мест

долой летят.

Прошу я, Господи, еды

не из отваренной воды —

шотландцы не едят бурды, —

но в наш оазис

подай – молю на все лады! —

любимый Хаггис!

Примечание. Едва ли не самое знаменитое стихотворение Бернса, регулярно читаемое шотландцами 25 января, в день рождения поэта, во время традиционных бернсовских ужинов.

Джон Ячмень

Три иноземных короля,

созвав честной народ,

великой клятвой поклялись,

что Джон Ячмень умрёт.

И в пашню бросили его,

засыпали землёй

и поклялись, что Джон Ячмень

навек обрёл покой.

Пришла веселая весна,

пролился дождь с небес,

и Джон Ячмень людей потряс,

когда опять воскрес.

Горячей летнею порой

окреп и вырос он

и копьями назло врагам

теперь вооружён.

Но, встретив свой осенний час,

он ослабел, поблёк,

главой поник – того и жди, —

повалится не в срок.

Когда ж он высох, поседел,

лишился прежних сил,

тогда и поквитаться с ним

коварный враг решил.

Был Джон подрезан поутру

отточенным серпом

и крепко связан, как злодей,

обворовавший дом.

Бросают наземь старика,

верша неправый суд,

пинают, вертят, теребят

и смертным боем бьют.

Нашли глубокую лохань,

водой залили всклень,

но как его ни окунай —

не тонет Джон Ячмень!

И вновь его, пока живой,

бьют об пол сгоряча,

потом таскают взад-вперёд,

ломая и топча.

И на костре его сожгли,

все кости расколов,

а сердце мельник в пыль растёр

меж парой жерновов.

Но пьёт святую кровь его

с тех пор весь белый свет,

и там, где пьют всего дружней,

конца веселью нет.