Зов Юкона

Им в ум взошло твоё барахло, им срок назначен – восход.

За чудную шкурку – лису-чернобурку – баба на кровь рискнёт.

В логове барса – располагайся, он очень достойный зверь.

Верь волчьим клыкам и медвежьим когтям – не всякий раз, так теперь.

Но шлюхе-бабе с золотыми зубами, улыбке её – не верь!

Кто по алчбе покорился судьбе – законы перешагнул.

Чужак наклюкался допьяна – и сном беспробудным уснул.

И старый, холодный, седой Юкон тело его сглотнул.

Я вскинул ствол и в упор навёл на чёрного Демона Зла.

Он дико взвыл – мертвец бы вскочил, – но смерть его нагнала.

И странно: на шкуре ни дыр, ни раны, и кровь совсем не текла.

III

Судьбы подарок был чёрен, но ярок – не подобрать слова.

У Китти Стервы сдавали нервы и кругом шла голова.

Айк зубами скрипел, и злобой кипел, и сдерживался едва.

Легче добыть, чем поделить – добыча-то ведь одна.

Жадность клокочет, и каждый хочет долю урвать сполна.

И словно псы в закоулке глухом, сцепились муж и жена.

«Шкура моя! – орала она. – Я её добыла!»

«Валили вместе – делить честь по чести! – шипел он. – Ишь, подвела!»

И грызлись в драке, как две собаки из-за гнилого мосла.

Дрались, дрались – не разобрались. И баба стала мечтать:

Что толку драться? Надо податься в Доусон – шкуру продать,

Чёртову шкуру, добытую сдуру – а то добра не видать.

Муж спал, и она улизнула одна – во тьме казалось верней.

Пришпоривал страх, стучало в висках, и сердце билось сильней.

А он притворялся – тихонько поднялся и скрадом пошёл за ней.

Путь непростой: то утёс крутой, то обрыв – под ним глубина.

Он крался сзади, под ноги глядя, впереди тащилась она.

На Севере так: нерассчитанный шаг – и замыслам всем хана.

А снег уж маслился и оседал – попахивало весной.

Как соты мёдом, взялся водой подтаявший лёд речной,

Гнулся, постанывал и трещал, держа напор водяной.

Некуда деться. Будто младенца, шкуру прижав к груди,

Полезла по склону, твердя исступлённо: затеяла – так иди.

И охнула: словно из-под земли, муж возник впереди.

Жена не ревела – окаменела: почуяла смертный час.

Всю гниль и мерзость жизни былой припомнила Китти враз.

А муж зарычал, как раненый пёс, и врезал ей между глаз.

Сотню футов по склону вниз кувырком катилась она.

Уступы, утёсы считала носом, шибанулась в комель бревна.

Зияла внизу во льду полынья; всплеснуло – и тишина.

Птичий гомон весну возвещал – пришла её череда.