Зов Юкона

Я не ваш: давно знакомы мне морозные объятья,

Тропы дальние, походный бивуак;

Клятву верности природе я – за подписью с печатью —

Подтверждаю головой. Да будет так.

    Перевод Ю. Лукача

Белое отребье

На приисках нынче получка, и к нам спускается весь сброд

Прожечь свой доходец вечерком, и скво я беру в оборот,

И та, с красной лентою в волосах, устало в город бредет.

Вернется к утру, шатаясь, она, бутылями звеня:

Одна – для себя, чтобы стыд потопить, другие две – для меня,

Чтоб в голову хмель ударил мне, память о прошлом гоня,

Чтоб я о позорном собачьем клейме намертво позабыл,

Чтоб стерлись из памяти то лицо, которое я любил,

И то презренье, что ныне ко мне даже чинук затаил.

О, скрыл я прекрасно тайну свою! Им-то и невдомек,

Что ныне тот, кто как жулик врет по-местному, под хмелек,

Латынь изучал и греков стихи мог читать назубок.

А ведь я премией был награжден, колледж мой гордился мной,

Я стал адвокат, друзей приобрел – но ждал меня путь кривой,

Там грянул развод, я бросил дела и «сгинул» за Плэйт-рекой.

Но я еще жив, пусть с легким одним и нечего временить,

Надеюсь, что в этом же году, даст Бог, удастся свалить,

И некому, кроме моей тощей скво, слезу по мне пролить.

Вернется к утру она, близок тот час, становится все светлей —

Заря как блуждающий огонь средь ночи нужды и скорбей;

А вон и она меж сосен – сквозь снег к дому спешит скорей.

    Перевод В. Вотрина

Тесный старый бревенчатый домик

Если кто-то однажды приплёлся в городишко у края земли,

А в карманах сплошные дыры, нипочём не достать деньжат,

И ночлега сыскать не может – парень крепко сидит на мели,

И шатается, будто под мухой, – с голодухи ноги дрожат;

И когда на душе тоскливо, и провис до земли ремень,

И лицо вконец посерело – смерть, видать, уже на носу, —

Вот тогда он мечтает вернуться – ненадолго, ну хоть на день —

В тесный старый бревенчатый домик, что стоит в сосновом лесу.

Если кто-то один в пустыне, и во фляге его – дыра,

Он ползет, как будто улитка, и безумен стеклянный взгляд,

А язык почернел и раздулся – извела беднягу жара,

До воды никак не добраться, и по следу грифы летят;

И когда истощатся проклятья, и прольется горе слезой,

Он увидит усмешку Смерти, счет своим поведет грехам, —

Вот тогда он захочет обратно, в дом, увитый дикой лозой,

В тесный старый бревенчатый домик, чтобы с жизнью расстаться там.