Антикварий

Признайте, что мы с вами дали молодому гостю право считать нас двумя вспыльчивыми старыми дураками.

– Говорите за себя, мистер Джонатан Олдбок, – весьма величественно произнес сэр Артур.

– Ну что ж, ну что ж, упрямый человек всегда поставит на своем!

Тут дверь наконец отворилась, и в гостиную шагнула высокая и тощая фигура сэра Артура, за которым следовали Ловел и мистер Олдбок. Вид у всех троих был несколько растерянный.

– Я поджидаю вас, сэр, – сказала мисс Уордор. – Вечер прекрасный, и я бы хотела предложить пройтись пешком навстречу коляске.

Сэр Артур сейчас же согласился с этим предложением, которое вполне соответствовало его сердитому настроению. Отказавшись, как это уже вошло в обычай в случаях разлада, от чая и кофе, он забрал свою дочь и после церемонного прощания с дамами и очень сухого – с Олдбоком вышел.

– Мне кажется, что сэр Артур опять с левой ноги встал, – заметила мисс Олдбок.

– С левой ноги? С чертовой ноги!.. Он рассуждает глупее женщин. Что вы скажете, Ловел? Ба, молодчик тоже исчез!

– Он откланялся, дядя, в то время, как мисс Уордор собиралась в дорогу; но вы, кажется, не заметили, как он вышел.

– Черт вселился в людей! Вот все, что получаешь, когда суетишься, и хлопочешь, и нарушаешь заведенный порядок, чтобы накормить гостей обедом, не говоря уж о добавочных расходах! О Сегед, царь Эфиопский![123 - …Сегед, царь Эфиопский! – «Сегед, царь Эфиопский, и его стремление к счастью» – произведение С. Джонсона; «Любитель всякой всячины» – журнал, издававшийся тем же Джонсоном.

] – продолжал он, взяв в одну руку чашку чаю, а в другую – том «Любителя всякой всячины», ибо у него была привычка читать за едой в присутствии сестры. Это, с одной стороны, выражало его презрение к обществу женщин, а с другой – его стремление не терять ни минуты, когда можно было чему-нибудь поучиться. – О Сегед, царь Эфиопский! Хорошо ты сказал: «Пусть никто не осмеливается утверждать, что сегодняшний день будет днем счастья!»

Олдбок почти час оставался углубленным в чтение, и дамы старались не мешать ему, в полном молчании занимаясь своими женскими делами.

Наконец послышался тихий и скромный стук в дверь.

– Это ты, Кексон? Входи, входи, любезный!

Старик отворил дверь и, просунув в нее худое лицо, окаймленное жидкими седыми буклями, и один рукав белой куртки, начал приглушенно и таинственно:

– Я хотел поговорить с вами, сэр!

– Входи же, старый дурень, и говори, что тебе надо.