Евгений Онегин / Eugene Onegin

I can’t make judgments just because

I, by myself, belong to those.

XLIV

And then, anew, as always idle

And being by a void depressed

He tried this time the others’ mind

To privatize. Here, I say – Yes!

Thus, on a shelf he’d set books’ row

And tried to read them, but what for?

Here’s boredom, there is fraud or lie,

Here – lack of conscious, there – poor style,

And all of them are far from freemen.

The old ones look quite obsolete,

The new – the old ones repeat.

Thus, he’d left books like did with women,

The shelf, where books were set in row,

He covered with taffeta cloth.

XLV

Условий света свергнув бремя,

Как он, отстав от суеты,

С ним подружился я в то время.

Мне нравились его черты,

Мечтам невольная преданность,

Неподражательная странность

Р? резкий, охлажденный СѓРј.

Я был озлоблен, он угрюм;

Страстей игру мы знали оба:

Томила жизнь обоих нас;

В обоих сердца жар угас;

Обоих ожидала злоба

Слепой Фортуны и людей

На самом утре наших дней.

XLVI

Кто жил и мыслил, тот не может

В душе не презирать людей;

Кто чувствовал, того тревожит

Призрак невозвратимых дней:

Тому уж нет очарований.

Того змия воспоминаний,

Того раскаянье грызет.

Все это часто придает

Большую прелесть разговору.

Сперва Онегина язык

Меня смущал; но я привык

К его язвительному спору,

Р? Рє шутке СЃ желчью пополам,

Р? злости мрачных эпиграмм.

XLV

When I’d got rid of public burden

And like Onegin left world’s vain,

I’d become to him a good fellow,

Because his features pleased my brain:

To dreams spontaneous devotion,

The oddity, which was unconscious,

And sharp and ice cold style of mind.

I was aggressive, he was quiet.