Евгений Онегин / Eugene Onegin

There, in the shadow of the wings

Flied by my youthful day extremes.

XIX

My goddesses! How are you doing?

Please, heed my voice and sad request:

Are you the same? Or other huris

Have occupied on stage your place?

Could I again hear your great chorus,

Could I see Russian Terpsichore’s

By soul performed exalted flight?

Or dismal glance will fail to find

On the dull stage the well-known faces,

And watching through lorgnette the world

I’ll be bystander sad and cold,

Indifferent to the new graces,

And yawning calmly and speechless

Will be remembering the past?

XX

Театр уж полон; ложи блещут;

Партер и кресла, все кипит;

В райке нетерпеливо плещут,

Р?, взвившись, занавес шумит.

Блистательна, полувоздушна,

Смычку волшебному послушна,

Толпою нимф окружена,

Стоит Р?стомина; РѕРЅР°,

Одной ногой касаясь пола,

Другою медленно кружит,

Р? РІРґСЂСѓРі прыжок, Рё РІРґСЂСѓРі летит,

Летит, как пух от уст Эола;

То стан совьет, то разовьет,

Р? быстрой ножкой ножку бьет.

XXI

Всё хлопает. Онегин входит,

Р?дет меж кресел РїРѕ ногам,

Двойной лорнет скосясь наводит

На ложи незнакомых дам;

Р’СЃРµ СЏСЂСѓСЃС‹ РѕРєРёРЅСѓР» РІР·РѕСЂРѕРј,

Всё видел: лицами, убором

Ужасно недоволен он;

С мужчинами со всех сторон

Раскланялся, потом на сцену

В большом рассеянье взглянул,

Отворотился – и зевнул,

Р? молвил: «всех РїРѕСЂР° РЅР° смену;

Балеты долго я терпел,

Но и Дидло мне надоел».

XX

The hall is full, the boxes flashing,

The stalls and armchairs are in boil,

The circle top with clapping splashes,

A curtain rustles in a whirl.

Airy, magnificent and brilliant,

And to a fiddlestick obedient

Istomina stands in a crowd

Of nymphs, who make a nice background.