Часовой дождя

Кстати, самое время составить опись, подумал он, вытягиваясь на кровати: ему недостает Сашиного чувства юмора, улыбки, смеха, глаз, которые казались то каштановыми, то зеленоватыми в зависимости от освещения, умения потрясающе готовить, этого волшебного запаха под скулами… любви к опере, особенно к «Травиате», чувственности и какого-то особого магнетизма. Они с Сашей слишком мало времени провели в Париже, – подумал он. Их история началась в Нью-Йорке в 2013 году.

И все-таки Париж был особенно дорог Линдену.

С этим городом у него свои отношения, а сокровенные воспоминания – о любви, о тоске, об удовольствиях – связывали его с ним, как двоих людей может связывать общая тайна, сладкая и горькая одновременно, он часто думал о тех двенадцати годах, что провел здесь, с 1997-го по 2009-й. Он словно вновь видел себя, как, тщедушный, неуклюжий, патологически застенчивый, стоит перед дверью Кэндис со своим рюкзаком и радуется тому, что он здесь, далеко от Севраля, от родителей, от Венозана. Черт возьми! Да что он вообще вздумал? Уехать из дома? – возмущалась мать. Куда он собрался, что будет делать? Отметки у него так себе, а учительница английского вообще написала в его дневнике, что он ведет себя «вызывающе». Выслушивая причитания матери, Линден понимал, что все равно никогда не сможет объяснить, каким чужим он себя здесь чувствует, чужим во всех отношениях. Ну да, он был чужим даже в родном городе, чужим, потому что его мать – американка, так и не избавившаяся от своего акцента, он тоже наполовину американец, и в школе ему напоминали об этом каждый божий день, хотя отец его принадлежал к старинному семейству, давно обосновавшемуся в Севрале, а прадед, Морис Мальгард, сколотивший состояние на картонажных фабриках, обеспечил несколько поколений своих потомков, выстроив в начале двадцатого века Венозан, особняк в стиле тосканской виллы. Что же до училки, этой вечно недовольной мадам Казо, как он мог объяснить родителям, что она просто бесится из-за его безупречного английского, который лишь подчеркивал ее собственный чудовищный акцент? Нет, он не мог признаться, как ему плохо в школе, где никому нельзя довериться, он словно прилетел с другой планеты, а дети интуитивно чувствовали эту непохожесть и отвергали его. Он не мог с ними общаться, и это делало его несчастным. Проблемы обострились, когда он стал подростком, он резко вырос, а его одноклассники почувствовали себя униженными.