Однажды в платяном шкафу

Поездка в Лондон не принесла ничего нового, а обследования и анализы, как и сама дорога, только ухудшили его состояние. С этим трудно смириться. Но мы должны.

– Но ведь на дворе 1950 год. Наука далеко продвинулась, мам. Должен же быть какой-то выход.

– Хотелось бы мне знать какой. Раньше ему помогали антибиотики, а теперь…

В ее голосе слышалась накопившаяся за эти годы усталость. Она тяжким грузом легла на ее плечи и посеребрила волосы. Зачем я лишний раз причиняю ей боль?

Нас прервал шорох гравия под колесами, и мы обе выглянули в окно.

Это был папа, на велосипеде. Взлохмаченные черные волосы, румяные от зимнего ветра щеки.

– Почему он не на машине? – спросила я.

– Боится, что она может понадобится, когда он на работе. – Ее голос стих, и подробности неотложных поездок в больницу так и остались невысказанными. – Ну-ка, теперь улыбнись и поприветствуй отца. И никаких больше историй про всякие шкафы и мифических существ. Обещаешь?

Я молча кивнула, но знала, что мне еще не раз придется поднять эту тему, потому что именно об этом Джордж жаждет говорить больше всего.

Глава 6

На развалинах замка

О болезни Джорджа мы знали с самого рождения. Мне было девять, и мама с папой уже давно хотели еще одного ребенка. Холодным ноябрьским днем 1943 года, когда Европа была охвачена войной и над Ватиканом разрывались бомбы, у мамы неожиданно отошли воды. Добираться до роддома времени не было, и ребенок появился на свет прямо в родительской спальне.

Это был мальчик! Чудесный мальчик с пронзительно-голубыми, как два маленьких океана, глазами.

Но он был какой-то очень мягкий, как будто даже… вялый. Не такой, как другие дети, которые всем телом извиваются и сучат своими маленькими ручонками.

Его слабые легкие и щуплое тело, слабые ноги и руки стали причиной бесчисленных визитов врачей в наш теплый дом, и все они выносили один и тот же неутешительный приговор. Виной всему сердце Джорджа.

Сделать ничего нельзя. Циркуляция крови нарушена. Сердце не справляется. Доктора осматривали Джорджа, щупали его, слушали, брали анализы, отправляли на рентген – чтобы затем покачать головой и сообщить маме с папой, что он едва ли доживет до своего пятого дня рождения.

Но ему исполнилось пять лет, а потом и шесть, и семь, и, наконец, восемь.

Вся жизнь Джорджа протекала внутри дома и не выходила за пределы кухни, кладовой и сада.