Однажды в платяном шкафу

Он говорил о душевных бедах, и он прав. – Джордж взглянул на меня. – Мэгс, когда ты поедешь в университет, можешь купить мне бумаги и цветных карандашей, как у Джека? И тетрадей? Если мистер Льюис писал в моем возрасте, значит, и у меня получится.

Он улыбнулся; я лишь молча кивнула, потому что за словами неминуемо последуют слезы, а уж они-то делу точно не помогут.

– У тебя есть еще что-то, Мэгс? Прежде чем мы приступим к следующей истории.

Я крепко задумалась, мысленно вернувшись в теплую гостиную Килнса к мистеру Льюису, который рассказывает мне о том, как из ничего можно придумать что-то.

Я раскрыла тетрадь и прочитала свою заметку.

– Он сказал мне следующее: «Для меня разум – естественный орган истины; но воображение есть орган смысла».

Я посмотрела на Джорджа. Кажется, из уст мистера Льюиса это звучало гораздо лучше, но что есть, то есть. Вести записи во время рассказа он мне не разрешил. Сказал, что нужно просто слушать, ведь мы не на лекции в университете.

Но я очень хорошо запомнила эту мысль, как будто где-то ее уже встречала: «Воображение есть орган смысла».

Джордж кивнул и с довольной улыбкой закрыл глаза, как будто я напомнила ему о чем-то, что он знал и без меня.

Я посмотрела на маму, и она кивком позвала меня на кухню.

Папы еще не было дома, хотя уже наступил вечер. Сейчас у него начиналось самое загруженное время: на Вустерском фарфоровом заводе только что закончилась вечерняя смена, и освободившиеся рабочие стекались на рынок, которым он заведует.

Таков был их распорядок дня, жесткий и несгибаемый, как рельсы от моего дома до Оксфорда. Родители придерживались этого распорядка уже больше семнадцати лет, начиная со дня моего рождения.

В голове вертелись ужасные вопросы: что будут делать мама и папа, когда Джорджа не станет? Как изменится их жизнь, их быт? Когда мы дошли до кухни, безысходность стала настолько невыносимой, что у меня из груди невольно вырвался стон.

– Дорогая? – в замешательстве спросила мама. – Ты в порядке? – она поставила поднос с чаем на массивный дубовый стол. На плите в железной кастрюле что-то булькало – какой-то гуляш, баранина, судя по насыщенному аромату.

– Нет, я совсем не в порядке. Неужели единственное, чем я могу помочь брату, – это рассказывать ему истории? Должно же быть еще что-то. Что говорят врачи?

– То же, что и всегда, Мэгс. Мы больше ничего не можем сделать.