Другой

Тайно и смрадно улыбаясь, молодой человек спросил:

– Что, вас смутила рука Преисподней?

Лёне показалось, что ладонь разрослась до чудовищных размеров, заслоняя собой окно. Линии на ладони вдруг исчезли, в её центре зазияла чёрная пропасть.

– Я ничего не вижу, – пробормотал Лёня.

– А надо, надо видеть, – глаза обладателя вещей ладони сверкнули злым огнём. – Что же вы потеряли зрение ада? Не ожидал я такого от вас…

И молодой человек скрылся, ушёл туда – то ли к выходу, то ли в тупик, в угол страха…

Одинцов тупо уставился в окно, и собственная тупость поразила его.

За окном пейзаж, если так можно выразиться, окончательно устоялся в своей сверхъестественности. Идиотически и неподвижно смотреть на это было невозможно, но у Лёни возникло ощущение, что всё это он когда-то видел, что на самом деле ничего особенного, что выходило бы за пределы смысла, не происходит. «Где я был до своего рождения? – подумал Одинцов. – Неужели здесь? Не поверю!»

Вскоре поезд стал останавливаться.

Наступила тишина.

Поезд остановился резко и, казалось, навсегда. Двери открылись сами собой. Извне дохнуло мраком.

– Преисподняя, – раздался безучастный голос комментатора. – Приехали.

И повинуясь какой-то невидимой силе, люди стали выходить, прямо-таки не спеша вываливаться из всех вагонов поезда. Никто не сопротивлялся, ибо сила, влекущая их, была также и в них самих. И нельзя было не подчиниться своей потаённой сути.

Умилительно и общественно,

Даже чуточку пусть нескромно

Отойду я к своим вещественным

Доказательствам сути тёмной.

Эти стихи внезапно вонзились в память Одинцова, когда вереница людей тянулась в Преисподнюю. Как только возникла толкотня, несколько человек прямо-таки пронеслись мимо Лёни, словно они боялись не попасть в ад. Вываливались иностранцы, туристы, россияне, одни – весьма богатые на вид, бессмысленно важные, другие – поскромнее, а некоторые даже совсем неказистые, потрёпанные жизнью.

Но далеко не все выкатывались туда – в чёрную пасть.

Многие, в том числе и Лёня, оставались нетронутыми.

– А вам нельзя, – рявкнул комментатор в микрофон, когда какой-то женоподобный толстячок вознамерился юркнуть в ад.

И толстячок отлетел обратно в вагон, точно футбольный мячик.

Новосёлов ада встречали ночь и молчание, ни тебе женщин с букетами, ни бодрящего марша, ни встречных улыбок – ничего. Издалека только доносился вой, похожий на хохот. Еле виднелись как тени призрачные фигуры вдали.