Глухомань

Так Андрей Ким куда-нибудь выезжал?

– Выезжал. Вместе со своим другом. Навестить его родных, но куда – не могу сказать. Не знаю.

– Странно. Очень странно.

– Что именно?

– У его друга, рядового Федора Антонова нет никаких родных. Он вырос в детдоме, и даже фамилию ему дали именно там. По достижении шестнадцатилетнего возраста.

– А при чем здесь Андрей Ким?

– Он сказал вам, что едет навестить родителей Федора Антонова, не так ли?

– Вполне возможно, что имелась в виду девушка Антонова. Допустим такой вариант?

Дознаватель подумал, что-то записал в блокнот и сказал:

– Проверим.

Больше ничего не припоминаете? Какие-нибудь разговоры.

– Нет.

– Он не собирался посетить часть?

– Какую часть?

– В которой служил до того, как выразил желание добровольно исполнить свой интернациональный долг?

Что-то во мне опасно шевельнулось. Этакий синдром настороженности. Но никакой беседы по этому поводу у меня тогда с Андреем не возникало, и я признался в этом дознавателю с полной откровенностью:

– Черта он не видал в этой своей части.

– Хорошо, – сказал военный дознаватель, поднимаясь. – Спасибо за информацию.

– На здоровье. А что все же случилось?

– Что случилось? – Дознаватель помялся. – Командир роты старший лейтенант Потемушкин пропал.

Я… Окаменел?.. Нет. Обалдел?.. Тоже не то слово. Я обмер, потому как подумал, что приехал дознаватель недаром. Потому подумал, что до всякой иной реакции успел увидеть его взгляд. Два сверла. И – уши. Они в мою сторону развернулись, как у слона.

Вот так. Такой абзац.

Глава седьмая

1

Умные головы наверху ввели для всего прочего населения Великой Советской Социалистической Державы (ВССД – так называл ее Ким в частных, разумеется, разговорах) некий полусухой закон, полагая, вероятно, собственных граждан слегка придурковатыми, что ли. Продажа водки и прочих сильно горячительных напитков была загнана в узкие временные рамки, не совпадавшие как с началом, так и с концом обычного трудового дня.

А поскольку на руки выдавалось не более двух бутылок зараз, то сразу же появился азарт, который все выдавали за повышенный спрос. На самом-то деле возникла некая неизученная форма протеста: «Ах, вы указываете нам, кто, когда, с кем и сколько? Так будет столько, сколько мы захотим, а не столько, сколько вами указано». И в очередях выстраивались отнюдь не алкаши, а, как правило, мало пьющие, а то и вообще не употребляющие протестующие, женщины и старушки.