Глухомань

А фронтовой друг, напротив, болтал сверх всякой меры и припадал к рюмке при первой возможности и даже при отсутствии оной.

– Кореш, ты же крутой парень! Почему не пьешь? Батя, он тебя стесняется, что ли? Так разреши ему ради того, что жив остался! Хоть стакашек один разреши.

– Я не запрещаю, – хмурился Ким. – Андрей – мужчина. Мужчина все решает самостоятельно.

– Андрюха – герой! Два ордена и ранение!.. Андрюха, давай налью рюмашечку под тост номер три.

– Наливай. Только пить буду воду. Уж извини.

– Андрюха, ты че?.

– Я – кореец. – Андрей с трудом, через силу улыбнулся. – У нас не полагается пить при отцах.

Андрей был похож на корейца куда меньше, чем я – на африканского негра: он удался в мать. Но считал себя таковым, и никакие доводы друга не помогали.

– Прими их у себя, – попросил Ким. Помялся и пояснил:

– Пусть как следует выпьет. Я ему все о самоубийстве Веры Иосифовны рассказал.

– Зачем? Парень на недельку из ада вырвался, а ты…

– Он мужчина. К тому же он ее навестить собирался.

Я пригласил афганцев к себе, заодно упросив прийти и Вахтанга. Для хороших тостов. Пока Вахтанг с Федором накрывали на стол, я увел Андрея на кухню.

– Знаю, что отец рассказал тебе о смерти Веры Иосифовны.

– Да.

Сквозь стиснутые зубы это «да» выдавил. Сплющилось это подтверждение настолько, что я сразу разговор перевел:

– Ты надолго?

– Как она умерла?

– Отравилась. Точно не знаю, но, кажется, цианистым калием. Мгновенно и безболезненно.

– Безболезненно – это точно.

– Не надо, Андрей, – я вздохнул. – Случившегося не воротишь, а душу замучаешь…

– А душа и дана человеку, чтобы мучилась.

– К столу! – заорал Федор из комнаты. Мы взяли приготовленные закуски и вышли из кухни. Вахтанг провозглашал тосты, Андрей пил, но немного, а его приятель – пил и много говорил. Компания была мужской, и он не стеснялся в выражениях.

– Я ему ору: Андрюха, духи в скалах! Духи в скалах хоронятся, мать твою!.. Какое там, и уха не повернул! Первым с вертушки на камни спрыгнул, как только ноги не переломал.

Ну, и в таком стиле под три бутылки. Я понимал, что он гордится Андреем, но чувствовал, что сам Андрей внутренне страдает от этой очень уж громкой его гордости. Он был очень застенчивым и скромным пареньком в те времена.

– Завтра мы с Федором уедем, – сказал он, прощаясь.

– Куда уедешь? А родители?

– Так ведь… – Андрей замялся.