Хранить вечно

Мою турму рассчитали всю полностью… Да и не только мою. Ни одной полной алы в легионе не осталось.

– Когда и где проходил службу?

Саксум стал старательно перечислять. Писарь – ещё совсем молодой, безбородый юноша с нежными, даже, скорее, девичьими чертами лица, – сидевший от Саксума по левую руку, старательно скрипел пером.

– За что и когда получил «Крепостной венок»?

– Туггурт. Июнь семьдесят седьмого.

– Был ранен?

– Тогда – нет. В Туггурте – нет. Раньше. В семьдесят шестом. Под Тубуском.

– Где живёшь в Палестине?

– Пока ещё нигде.

Я ещё до дома всё никак не доберусь.

– Где твой дом?

– В Галилае. Неподалёку от Кафарнаума. Бейт-Цайда – это деревня такая.

– Женщина, которую арестовали вместе с тобой, это твоя жена?

– Да.

– Расскажи, что произошло вчера на постоялом дворе? Подробно.

Саксум принялся рассказывать. Писарь старательно записывал. Советник, откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди, внимательно слушал, не задавая больше никаких вопросов. Лицо его было бесстрастно, тёмно-серые глаза пристально смотрели на прим-декуриона.

– Стоп! – подавшись вперёд, неожиданно сказал он, когда Саксум в своём рассказе дошёл до момента появления трактирщика. – Кого, ты говоришь, он звал? Баруха?

– Да, Баруха.

– Точно Баруха?! Ты не путаешь?

– Точно. Он спрашивал: «Барух, уже всё?». Он несколько раз повторил это имя.

– То есть, надо полагать, Барух на тот момент находился у вас в комнате?

– Да, скорее всего. Я думаю, это был один из тех троих.

Паквий пристально смотрел на Саксума.

– А ну-ка, опиши мне подробно того, со сломанным носом.

Саксум задумался.

– Н-ну… С меня ростом. Крепкий. Чернявый. Брови сросшиеся… Не хватает нескольких зубов. Вот здесь, спереди. Нижних. Двух или трёх… А может, и четырёх… Что ещё… Да! Скорее всего, левша. Топор он держал вот так. И бил левой.

– Молодец! – похвалил советник. – Глаз – алмаз! – он опять откинулся на спинку стула и улыбнулся уголками губ. – А ты не промах, прим… Ты знаешь, кого зарубил в трактире? Самого? Баруха га-Нейна ты зарубил.

Или, как его называли местные, Баруха Мстителя. Не знаю, кому он там мстил и за что, но положил этот подонок за последнее время уймищу народа. Причём, что характерно, не щадил ни стариков, ни женщин, ни детей. Грабил, убивал, насиловал. От него вся Галилая стонала. И ещё пол-Самарии в придачу. Мои люди за ним, почитай, год как охотятся. А ты – надо же! – грохнул его без всяких засад и погонь.