Черно-белое кино (сборник)

Но снежинок ночных кружение,

заоконный свет —

словно полное отрешение

от прошедших лет.

Ходят ходики полусонные,

и стоят у стены

сапоги мои, привезенные

из чужой страны.

«Грач над березовой чащей…»

Грач над березовой чащей.

Света и сумрака заговор.

Вечно о чем-то молчащий

неразговорчивый загород.

Лес меня ветками хлещет

в сумраке спутанной зелени.

Лес меня бережно лечит

древними мудрыми зельями.

Мягкой травой врачует —

век исцеленному здравствовать,

посох дорожный вручает —

с посохом по лесу странствовать.

Корни замшелого клена

сучьями трогаю голыми,

и откликается крона

дальними строгими гулами.

Резко сгущаются тени.

Перемещаются линии.

Тихо шевелятся в тине

странные желтые лилии.

Гром осыпается близко,

будит округу уснувшую.

Щурюсь от быстрого блеска.

Слушаю. Слушаю. Слушаю.

«Откуда вы приходите, слова…»

Откуда вы приходите, слова,

исполненные доброго доверья?

По-моему, оттуда, где трава.

По-моему, оттуда, где деревья.

Нам переходы света и теней

за древними лесными деревами

покажутся резными теремами,

возникшими из света и теней.

А дальше будет глуше и темней,

и тропка лисья станет неприметной.

Она и вправду стала неприметной,

а все-таки давай пойдем по ней,

пойдем на ошупь, ветки раздвигая.

Эге-ге-гей! Ну где же вы, слова?

«Слова, слова!..» – вздыхают робко листья,

и тропка поворачивает лисья туда,

где в листьях прячется сова.

А может, так же прячутся слова

за пнями и замшелыми камнями?

Слова – они, наверное, корнями,

как дерева, уходят в глубину.

И тропка нас уводит в старину,

туда, где бродит пращур волосатый

по травам, не имеющим названья,

где снег летит, не названный еще,

поет еще не названная птица и звезды,

у которых нет названья,

в дремучих отражаются очах.

И пращура охватывает трепет,

едва доходит до его сознанья,

какая тяжесть на его плечах.

В нем глухо пробуждается художник,

и, сладкие испытывая муки,

он ждет вас, нерожденные слова.

Он что-то удивительное лепит,

мешая краски, запахи и звуки.

Сначала это только смутный лепет,

и вдруг он превращается в слова.

Тогда травой становится трава,

а этот сумрак зыблющийся – лесом,

а этот холод падающий – снегом,

а это чудо маленькое – птицей.

И я беру из рук его слова.

Они еще звенят, как тетива

и как стрела, что пущена из лука.