Солнце мертвых. Пути небесные

Он безнадежно машет и пригибается от вихря к земле, хватается за рогульки на винограднике, путается за них ногами.

Дальше, ниже. Вот и миндальные сады доктора. В ветре мальчишки рубят… а, пусть! Прощай, сады! Не зацветут по весне, не засвищут дрозды по зорям. Шумит Чатырдаг… долло… ййййййй…. – север по садам свищет, ревет в порубках… И море через сады видно… – погнал Чатырдаг на море купать барашков! Визжат-воют голые миндали, секутся ветками, – хлещет их Чатырдаг бичами – до-лоййййй… – давний пустырь зовет, стирает сады миндальные, воли хочет.

Забился под горку доктор… да жив ли?..

Ветром срывает меня с тропинки, и я круто срываюсь в балку, цапаюсь за шиповник. Вот куда я попал! Ну, что же… зайду проститься – совершаю последний круг! Взгляну на праведницу в проклятой жизни…

Праведница-подвижница

Лачуга, слепленная из глины. Сухие мальвы треплются на ветру, тряпки рвутся на частоколе. Одноногий цыпленок уткнулся головкой в закрытую сараюшку, стынет – калека. И все – калечное.

На крыше – флюгер, работа покойного Кулеша-соседа, – арап железный подрыгивает, лягает ногой серебряной, сапогом: веселенькая работа-дар. Помер Кулеш, и сапожник помер, Прокофий, что читал Библию. Остался арап железный лягать сапогом ветер.

Познал Прокофий Антихриста – и помер. Знаю, как он помер. Все ходил по заборам, по пустым окнам – читал приказы, разглядывал печати: «антихристову печать» отыскивал. Придет в лачугу и сядет в угол.

– Ну, чего ты, Прокофья… вон починка! – скажет ему жена Таня.

– Де-крет! декрет!! – шепчет Прокофий в ужасе. – Полотенца, рубахи приносить велит! Жду, все жду…

– Ну, чего ждешь-то, глупый? Хоть бы пожалел детей-то!..

– Знака настоящего жду… тогда!..

– Измучил ты меня! …Ну, какого тебе знака еще… Господи!

– Декрет готовит! Кресты чтобы ему приносили, тогда и печать положит… слежу…

Понес Прокофий полотенце – «по декрету». Подал полотенце.

– А рубахи нету? – спросили. – Рубахи очень нужны шахтерам, товарищ!..

– По-следняя! – дрогнувшим голосом сказал Прокофий и приложил руку к сердцу.

 – А когда крест… снимать будете?

Его хотели арестовать, но знающие сказали, что это сумасшедший сапожник. Он вышел на набережную, пошел к военному пункту и запел: «Боже, Царя храни!» Его тяжко избили на берегу, посадили в подвал и увезли за горы. Он скоро помер.

Я смотрю на сиротливую лачугу. Вот плетешок на обрывчике – его работы. Пустой хлевок: давно проданы свинки, последнее хозяйство.