О природе вещей

Здесь о богах и о неба высокой природе с тобою

Речь я начну и открою вещей основное начало

,

Коим все зиждется, крепнет, растет и плодится в природе;

Также – во что претворяет природа все вещи по смерти.

Это начало – материя, тельца вещей родовые,

Как позволяю себе я назвать то в дальнейшем ученьи,

Или зачатки вещей, – подходящее также названье, —

Или же тельца первичные, так как из них все возникло.

Что до природы богов, то она в существе непременно

Радости жизни бессмертной в покое наивысшем вкушает,

Чуждая нашим делам и от нас удаленная очень.

Так как свободна она от опасностей всех и печали,

Собственной силой мощна и от нас не зависит нисколько,

То ни добром не пленяется вовсе и гнева не знает.

Жизнь человека постыдно у всех на глазах пресмыкалась

Здесь, на земле, удрученная бременем вероученья,

Что из владений небесных главу простирало и сверху

Взор угрожающий свой непрестанно бросало на смертных,

Первый из смертных, кто взоры поднять к нему прямо решился,

Родом из Греции был; он ему воспротивился первый.

И ни святыня бессмертных, ни молнья, ни грома раскаты

С неба его удержать не могли, но с тем большей отвагой

Силы души он своей напрягал, чтобы ранее прочих

Крепкий замок сокрушить у затворенной двери природы.

Так животворная сила рассудка стяжала победу

И далеко унеслась из границ пламенеющих мира,

И в бесконечность вселенной проник он рассудком и духом.

Победоносно принес нам познанье тот грек о возможном

И невозможном в природе, а также о силах предельных

В каждом предмете, о целях конечных, что ставит рассудок,

Так что религии все суеверья у нас под ногами

Вновь очутились, а мы той победой вознесены к небу.

Сильно боюсь я притом, чтобы как-нибудь ты не подумал,

Будто ученья сего нечестивые свойства к пороку

Путь указуют тебе, между тем как религия эта

Часто сама побуждает к преступному, грешному делу,

Как это было в Авлиде.

чистой

Пролита кровь Ифигении

 юной была святотатно

Рати данайской вождями, мужами первейшими края.

Как только голову дева покрыла священной повязкой,

Что, по щекам ниспадая, лицо с двух сторон окаймляла,

И увидала отца она, тут же стоявшего в грусти

У алтаря, и прислужников, скрывших орудие смерти,

И проливавших при этом горячие слезы сограждан,

В страхе она онемела; к земле подогнулись колени.