Позолоченная луна

Уловив лишь несколько отдельных слов – он, мне, такое, – Сол попытался вручить джентльменам бумагу, которую они забыли.

– Это importante[18 - Важно (ит.).]? Да?

Вандербильт рассмеялся – но не насмешливо. Это был тихий, добрый смех.

– Говоря откровенно, у нас есть и лучшие изображения. И, будь уверен, мы уже включили в них мысленно твои исправления. Это можно выбросить.

Он изобразил жестами, будто что-то отбрасывает. Но вдруг заметив и, возможно, испугавшись выражения лица Сола, замолчал.

– Или ты можешь оставить его себе? – Он указал на Сола и скрестил руки к груди, как будто прижимая что-то к себе.

 – Lo tieni tu. Оставь себе.

– Grazie.

Вандербильт наклонился к нему.

– Я нанимаю на работу очень много людей, чтобы построить в Америке свой дом. Очень много камнерезов, строителей. – Он помолчал, как бы давая Солу время понять. После чего повторил это по-итальянски.

Сол заставил себя благодарно кивнуть.

Он не стал говорить – ни на ломаном английском, ни по-итальянски, – что он сицилианец, а не из этих северных итальянцев, которые смотрят на таких, как он, свысока.

Также он не сказал, что камнерезы – как раз северные, особенно те, что живут в предгорьях Альп, где отцы смолоду учат сыновей этому древнему искусству. А его народ выращивает лимоны и апельсины, а своих сыновей растит просто сильными, и они потом идут в армию или занимаются контрабандой, пока смерть или эмиграция не разлучает их со своей землей.

– Да, – сказал Сол вместо всего этого. – Мне нравится. Grazie.

Потому что однажды – кто знает, – может, он тоже захочет поехать в Америку.

Вандербильт вынул из внутреннего кармана небольшой бумажный прямоугольничек.

– Вот моя карточка. Я понимаю, что шансы невелики, но мне нравится человек, который готов бегом догнать лошадь с коляской, чтобы вернуть забытый рисунок. Если ты когда-нибудь будешь в Америке, то приходи работать ко мне. – И улыбнулся робкой мальчишеской улыбкой. – Ну, конечно, если захочешь. – И снова повторил все это по-итальянски.

Все это случилось много лет назад.

Еще до того, как Сол понял, что не сможет, как планировал, вернуться из Флоренции домой, в Палермо, потому что на Сицилии был такой голод, что весь изможденный остров уже съел все, что не сгнило, не прокисло и не провоняло окончательно. И теперь медленно умирал от голода.

До того, как Сол понял, что его будущее – и Нико, потому что их мать умерла – будет перечеркнуто и переписано, как те планы большого дома на рисунке.