Комплекс прошлого

– Серьезно, как твое настоящее имя?

Привычка использовать мужские имена была одной из особенностей Божественных, о которой этим летом широко сообщалось в прессе. Таблоиды, в частности, посвятили целую страницу теме наших прозвищ, подчеркнув тот факт, что за три года, проведенные Джерри в нашей школе, она ни разу не получила и не дала себе прозвища, указывая, как они говорили, на остракизм. По правде говоря, у Джерри и так было мальчишеское имя, она была всего в одной букве от мужского Гэри. В отличие, скажем, от моей матери, чьи Божественные друзья до сих пор ласково называют ее Род, Джерри [18 - Остракизм – изгнание из общества, решение о котором принято народным голосованием.

][19 - В оригинале имена записываются как Jerry и Gerry.]недолго поддерживала правила этой игры. Но это было для нее типично.

Девушка из Короля Эдмунда нетерпеливо щелкнула языком.

– Жозефина, – призналась я.

– Тогда увидимся, Жозефина. Я Лорен.

«Лоуренс, – подумала я. – Ларри. Лен».

Она отсалютовала мне пальцем.

Я не смогла решить, иронизировала она или нет. К тому времени во рту уже так пересохло, что я чувствовала каждый его уголок, а мои ноги, передавленные от сидения на мешке с фасолью, были согнуты в детской позе коленями к носу.

– Спасибо за сигарету. Я отплачу тебе.

– Все в порядке, – сказала я ей. Это была всего одна сигарета. – Не беспокойся об этом.

– Я не крыса.

В ее голосе послышалась резкость, которая заставила меня отказаться от того, что я собиралась сказать дальше.

– Ты спишь там, да? – она указала на церковь Святой Гертруды.

Я кивнула.

– Лорен, – гаркнул ее брат. – Шевелись!

– Что ж, тогда я знаю, где тебя найти, не так ли? Я не забуду.

Когда она пробиралась сквозь кусты, ее засыпало цветами, и я застонала, без сил плюхнувшись обратно на влажный мешок с фасолью.

– Кстати, Жозефина. – Ее голова просунулась в дыру. – Отстойная фотка.

7

Тварь

Я не могу выбросить это из головы.

В первую ночь в коттедже я ворочаюсь, представляя лицо женщины в красной «Мазде», ее губы, искривленные в оскале, будто предупреждали о скором плевке мне в лицо.

Я пытаюсь вспомнить. Чтобы понять, каким я тогда была человеком. Почему они нас так ненавидели. В чем мы были виноваты.

Но утром Юрген стоит у подножия кровати и держит поднос с завтраком. Он обещает больше никогда не произносить это слово. Божественная.

– Hand aufs Herz, – говорит он.

Положа руку на сердце.