Поэмы 1918-1947. Жалобная песнь Супермена

Я был героем их:

как грозный рыцарь смел, как грустный рыцарь тих,

коленопреклонен пред смутной, пред любимой…

О, как влекли меня – Ричард непобедимый,

свободный Робин Гуд, туманный Ланцелот!

x

Картинку помню я: по озеру плывет

широкий, низкий челн; на нем простерта дева,

на траурном шелку, средь белых роз, а слева

от мертвой, на корме, таинственный старик

седою головой в раздумии поник,

и праздное весло скользит по влаге сонной,

меж лилий водяных…

xi

Глядел я, как влюбленный,

мечтательной тоски, видений странных полн,

на бледность этих плеч, на этот черный челн;

и ныне, как тогда, вопрос меня печалит:

к каким он берегам – неведомым – причалит,

и дева нежная проснется ли когда?

xii

Назад, скорей назад, счастливые года!

Ведь я не выполнил заветов ваших тайных,

ведь жизнь была потом лишь цепью дней случайных,

прожитых без борьбы, забытых без труда.

Иль нет, ошибся я, далекие года!

Одно в душе моей осталось неизменным,

и это – преданность виденьям несравненным,

молитва ясная пред чистой красотой.

Я ей не изменил, и ныне пред собой

я дверь минувшего без страха открываю

и без раскаянья былое призываю!

xiii

Та жизнь была тиха, как ангела любовь.

День мирно протекал.

безоблачных небес широкое блистанье,

в коляске медленной обычное катанье

и в предзакатный час – бисквиты с молоком.

Когда же сумерки сгущались за окном,

и шторы синие, скрывая мрак зеркальный,

спускались, шелестя, и свет полупечальный,

полуотрадный ламп даль комнат озарял, —

безмолвно, сам с собой, я на полу играл;

в невинных вымыслах, с беспечностью священной,

я жизни подражал по-детски вдохновенно;

из толстых словарей мосты сооружал,

и поезд заводной уверенно бежал

по рельсам жестяным…

xiv

Потом – обед вечерний.

Ночь приближается, и сердце суеверней.

Уж постлана постель, потушены огни.

Я слышу над собой: «Господь тебя храни…»

Кругом чернеет тьма, и только щель дверная

полоской узкою сверкает, – золотая.