Поэмы 1918-1947. Жалобная песнь Супермена

Она чудовищна была,

неописуемо светла!

Увы, как вздутое ветрило,

летит изменница на нас;

в такой-то день, в такой-то час

с землей стремительно столкнется

слепая, буйная луна, —

земля звенящая качнется

и разобьется, как волна!»

ix

Замолк, и весть передавали

друг другу – лысые купцы,

вельможи, воины, слепцы;

все – дрозд на липе, мышь в подвале, —

все ужаснулись. Поползли

по плитам площади, в пыли,

себя бичующего стоны.

Во храмы хлынула толпа.

Подкралась ночь. Молились жены,

а детям снились черепа.

x

Одни все думали о чуде,

другие чуяли конец,

и бледные глядели люди

на бледно-каменный дворец.

Там рядом встали на балконе

два старика: вот тот в короне,

а тот в узорном колпаке.

Народ же зыблился и дико

вопил, в неистовой тоске:

«Когда? О, вымолви, владыко!»

Заплакал царь, и звездочет

ответил сухо: «Через год».

xi

В том царстве некий жил мечтатель,

с душою чистой и с лицом

очаровательным – ваятель

созвучий радужных.

любви сладчайшим город громко

именовал его с тех пор,

как со свирелью и к<о>томкой

пришел он с северных озер.

xii

Казалось – воздух целовали

его скользящие слова

и день туманился, едва

он умолкал. Куда-то звали

его глаза, – как в полутьме

два улыбающихся бога.

Он жил на розовом холме,

поросшим вереском. Дорога

крутая к городу вела,

и часто к людям он спускался,

без шляпы, стройный, появлялся

на площади Добра и Зла,

разглядывал прохожих, кротко

о чем-то говорил с детьми,

с блудницами да с лошадьми

усталыми… Его походка,

и ясный голос, и глаза

большие были всем известны,

и все его любили за

чудесный дар и взор чудесный.

xiii

Он о блаженстве распевал,

о первой, о последней встрече,

хоть никогда в уста и плечи

он красоту не целовал…

Там, в комнате голубоватой,

средь нежных книг и лепестков

рассыпанных, и малых статуй, —

из лучезарных облаков

он прихотливо и бесцельно

стихи вырезывал свои,

напев мешая колыбельный

с напевом трепетной любви…

xiv

Когда ж над стройною столицей,

как бога пламенного месть,

метнулась грозною зарницей

испепеляющая весть,

и стук часов твердил унылый:

стареет год, последний год… —

и принял скорбь и страх бескрылый,

как веру новую, народ, —

тогда с улыбкой безотчетной

певец ресницы опустил,

и гений легкий, мимолетный,

его случайно посетил.