Рахиль

Иногда везет как сейчас, и баланс восстанавливаешь ты, а не кто-то другой. Тоже вполне приятный момент. Можно сказать – миссия погибающего злыдня. Ибо в мире должно царить равновесие.

– Вы белый совсем, как простыня, – сказала Дина, когда мы вошли в квартиру.

Вернее, ввалились. Чуть не уронили этажерку в прихожей.

– И пот бежит по вискам.

– Ты что, звуковой медицинский журнал? – выдавил я, опускаясь на тумбочку для обуви. – Озвучиваешь симптомы?

– Это сердце, – уверенно сказала она. – Я проходила по медицине.

– Что получила на экзамене?

– Еще не сдавали. Сессия через два месяца.

– Вот и не болтай. Сдашь – тогда будешь ставить диагнозы.

После валидола стало полегче. Люблю его вкус. Раньше, помнится, были конфеты «Холодок». Питался ими, когда заканчивал диссертацию о Фицджеральде. Перед защитой пришлось переписывать всю вторую главу. Аспирантские деньги на еду кончились. А так – дешево и сердито. Иногда, правда, тошнило.

– Любовь Соломоновна права – не надо было вам уходить от Веры Андреевны, – сказала Дина, усаживаясь в кресло напротив моего дивана.

– Ты опять начинаешь. Я же просил…

– Нет, не опять. Это совсем другое. С вашим сердцем Вера Андреевна самое то. Она умеет ухаживать. Поэтому Любовь Соломоновна на вас так сердится. Ей просто вас жалко. Был ведь уже один инфаркт.

– Мне самому себя жалко.

– И Володька бы тогда не злился на вас…

– Да, наверное, не злился бы.

– Ему просто обидно за мать.

Я повернул голову, чтобы посмотреть на нее.

– Это он сам ее так называет?

– Как? – она непонимающе смотрела на меня.

– Мать.

– Нет, – она даже слегка засмеялась. – Он говорит «мама». Это я так сказала, чтобы было быстрей.

Я полежал и подумал – быстрее ли говорить «мать», чем «мама». У меня получилось, что не быстрей. Количество слогов не имеет значения. У нежности иная скорость.

– Как она там? – спросил я.

– Грустит.

Я помолчал. Приступ вины трудней переносить в молчании. Каждый из нас должен быть наказан соразмерно.

– Скажи… Наташа тебе звонила?.

– Передавала что-нибудь для меня?

Она ответила не сразу.

– Мне кажется, вам лучше забыть о ней.

– Слушай, мне уже пятьдесят три года, – сказал я. – Сам как-нибудь разберусь.

– Ну, не знаю… Мне кажется, лучше не надо.

Дина с усилием поднялась из кресла и направилась в коридор.

– Я оставлю вам маслины, – крикнула она оттуда. – Вы какие любите, светленькие или черненькие?

– Забери все.