Ледяная душа

Хьюго свесил ноги с постели, закатал свободный рукав тряпичного халата и прошёлся подушечками пальцев по следу от волчьих клыков. Рана успела затянуться, воспаление спало, но шрам, будто въевшийся в кожу, остался. Уже навсегда. Теперь отметка постоянно напоминала ему о кровавой ночи.

За прошедшие три дня с полнолуния совершенно ничего не изменилось. Габриэль так и не пришёл к нему, шум в его жизни не поднялся, в палату не ломились журналисты и учёные со всего континента в попытках увидеть «мага-монстра», а на соседней кровати всё так же лежал Николас.

Днём по-прежнему стояла тишина, словно никто за пределами больницы Зенита не знал о случившемся. Всё шло подозрительно спокойно.

– Я тебе давно хотел сказать, – внезапно проговорил Николас.

Хьюго молчал. Он слышал, но не отрывался от чтения.

– Извини меня за то, что затащил на приём и бросил. – Николас выглядел расстроено.

– Тебе не за что извиняться. – Хьюго на миг поднял на него усталый взгляд, лёгкой улыбкой дав понять, что он не сердится, а потом снова продолжил читать. – Это позволило мне ускользнуть, так что я даже рад.

– Если бы я тебя не оставил, ты бы не улизнул и не встретился с ферокосом.

– Тогда умер бы невинный ребёнок, и ещё того и гляди, зверь забрёл бы в особняк. Прямо как в той детской сказке: и старую колдунью съел, и Красноглазкой закусил.

– Но, я всё равно поступил…

– Мой отец верил в судьбу, – прервал его Хьюго, – он думал, что какая-то древняя богиня уже давно расписала наши жизни. Самому не верится, но я впервые с ним согласен, – он тяжело вздохнул. – Судьба спасла ту девочку, цена не так уж и велика. Во всяком случае, я тоже остался жив. И это благодаря тебе. Отпускаю все твои грехи, сын мой, ибо помыслы твои благие и не полны корысти.

Услышав в ответ смешок, Хьюго и сам улыбнулся. Но он соврал ему. Цена победы оказалось немалой. Ради этого ребёнка, Хьюго пожертвовал спокойным будущем. Теперь внутри него, в клетке теплится волчонок, и с каждым днём он растёт, а когда станет взрослым – разорвёт прутья и уничтожит всё хорошее, такое дорогое, такое человечное.

– Тьфу на тебя, святой отец, – Николас отсмеялся. – Знаешь, что? – Он откинулся на подушку и заложил ногу на ногу.