Сажайте, и вырастет

А сейчас, извини, будем вас, это самое, оформлять…

– Нас?

– Тебя и твоего завхоза, – будничным тоном пояснил Клетчатый. – По Указу президента о борьбе с организованной преступностью и, это самое, бандитизмом – временно задерживаем обоих на тридцать суток!

– А завхоза за что?

– За компанию.

Я встал.

– Значит, посадите, да? – после паузы спросил я, ощущая, как последняя слабая надежда рвется в лоскуты и исчезает где-то пониже и правее сердца.

– Посадим, – буднично произнес Хватов.

– Это незаконно! – воинственно выкрикнул мой лоер и тоже встал. – Я подам жалобу. Сегодня же. И не одну.

– Ваше право, – ответил Хватов, едва не зевая. – Ты, Андрей, не волнуйся. Посидишь, это самое, отоспишься, отдохнешь…

– Сегодня ночью, – мрачно заявил я, – вас, гражданин следователь, будут мучить кошмары. Вы сажаете в тюрьму невиновного человека!

– А я вообще здесь, в этой ужасной Москве, плохо сплю, – усмехнулся Клетчатый. – Слишком, это самое, шумно… Машины бибикают… А ты сегодня ночью подумай, не дать ли тебе настоящие показания.

Подробные. Пока ты по существу дела сказал только несколько слов…

– Поймите меня правильно, – возразил я с апломбом, – у меня – бизнес. В моем кабинете, как и в вашем, много чего происходит.

– Повторяю, – обиделся Хватов, – давай не будем путать, это самое, твой кабинет и мой!

– В моем кабинете, – продолжил я, – бывали такие люди, о которых я никогда никому ничего не скажу. Ни на каком допросе.

Ни в вашем кабинете, ни в другом.

Иначе сквозь меня живо штырь проденут. Хоть в камере, хоть в бараке. Такая у меня жизнь. Иногда – дешевле отсидеть…

И меня повели сидеть.

4

О бизнесменах, очутившихся в местах заключения, ходили в то время ужасные легенды. Говорили, что уголовное сообщество не приняло коммерсантов. Говорили, что преступный мир – организованный, спаянный убеждениями и обычаями – относится к новым людям с большой неприязнью. Говорили, что предпринимателей бьют и унижают.

Отнимают еду и одежду. Говорили, что богатый человек, очутившись за решеткой, в обществе воров, убийц и насильников, окружен атмосферой всеобщего злорадства, его осыпают насмешками, презирают и сторонятся.

То же самое, впрочем, говорили в разное время об осужденных милиционерах, и о солдатах-дезертирах, и об иностранцах.

В общем, шагая меж двух решительных оперов в глубины Лефортовского замка, я не очень нервничал.