Тени в раю

 – Да это настоящая русская водка! Как, откуда?

– Напиток богов! Нектар высочайшей пробы! Одно из немногих отрадных последствий войны. Человек, которому принадлежит этот лимузин, каким-то боком связан с внешней политикой. И часто бывает то в России, то в Вашингтоне. – Она хихикнула. – Об остальном предпочитаю не расспрашивать, давайте лучше насладимся. Мне разрешено.

– Но не мне.

– Человек, предоставивший мне эту машину, знает, что я буду кататься не одна.

Водка и впрямь была выше всяких похвал. Все, что мне доводилось пить прежде, по сравнению с ней казалось слишком резким и отдавало спиртом.

– Еще по одной? – спросила Наташа.

– Почему бы и нет? Как я погляжу, завидная у меня теперь участь: от войны мне сплошные выгоды. В Америку впустили, потому что война; работу нашел, потому что война; а теперь вот и русскую водку пью, потому что война. Хочешь не хочешь, получается, что я прихлебатель, жирую на войне.

Наташа Петрова озорно блеснула глазами.

– Так почему бы вам не захотеть? Так гораздо приятней.

Мы ехали по Пятой авеню вдоль Центрального парка.

– А тут начинаются ваши угодья, – проронила Наташа.

Немного погодя мы свернули на восемьдесят шестую улицу. Вроде бы широкая, вполне американская улица, она, однако, сразу напомнила мне улочки в небольших немецких городишках. Мимо проплывали кондитерские, пивные, киоски-закусочные.

– И что, здесь все еще говорят по-немецки?

– Сколько угодно. Американцы великодушны. Никого не сажают. Не то, что немцы.

– И не то, что русские, – возразил я.

Наташа усмехнулась.

– Хотя нет, американцы тоже сажают, – сказала она. – Японцев, которые тут живут.

– Как и французов, и вообще эмигрантов, которые жили за океаном.

– Получается, везде сажают не тех, кого надо, так, что ли?

– Очень даже может быть. Во всяком случае, нацисты, что живут на этой улице, пока на свободе. Нельзя ли нам поехать куда-нибудь в другое место?

Она смотрела на меня молча. Потом задумчиво произнесла:

– Обычно я не такая. Но что-то в вас меня раздражает.

– Какое совпадение. Меня в вас тоже.

Она пропустила мой ответ мимо ушей.

– Какое-то непрошибаемое самодовольство, – продолжала она. – До того непрошибаемое, что до вас не достучаться. И меня это бесит. Понимаете?

– Безусловно. Меня и самого в себе это бесит. Но к чему вы все это мне говорите?

– Чтобы вас побесить, – сказала она. – Зачем же еще? А я? Что вас раздражает во мне?

– Да ничего, – рассмеялся я.

Она насупилась.