Господа офицеры

Тюрберт сказал несколько слов, офицеры отсалютовали погибшим, солдаты бросили по горсти земли – и погребение было окончено. Засыпали яму, возвели холм, поставили крест, постояли, сняв шапки.

– Хуже нет, когда в чужой земле зарывают, – сказал Захар. – Хуже нет.

Первая смерть на чужбине не так угнетала его, как первые похороны. Он все время возвращался к мысли о земле, хранившей прах отцов и прадедов. И ругательски ругал себя, что не захватил горсти родной земли.

От болгар по-прежнему поступали тревожные сведения: черкесы не уходили, кружась на расстоянии выстрела.

– Ничего, – сказал Стойчо; он сам пришел с последним донесением. – Мы привыкли не спать ночами.

По приказу Тюрберта солдаты развели костры, готовили ужин. Захар еще возился с котлом, когда к офицерскому костру подошел унтер.

– Ваше благородие, врет он, нехристь этот. Говорит он по-нашему и понимает!

– Откуда тебе известно?

– Так до ветру сам попросился!

– Своди до ветру и давай его сюда.

Через четверть часа пленный стоял перед Тюрбертом. Руки у него были связаны, конец веревки держал унтер.

– Развяжи и ступай.

– Сбежит, ваше благородие, – с сомнением сказал унтер. – Шустер!

– Побежит – получит пулю, – проворчал Отвиновский.

Унтер неодобрительно покачал головой, но руки пленному развязал. И сразу же ушел: в батарее у Тюрберта был порядок.

– Как приспичило, так и язык вспомнил? – усмехнулся подпоручик.

– Ислам-бек! – с вызовом выкрикнул черкес.

Офицеры переглянулись.

– Вот почему они не уходят, – тихо сказал Совримович. – Беспокоятся о своем вожде.

– Садитесь, бек, – сказал, помолчав, Тюрберт. – Ваше место у этого костра. Вместе поужинаем и поговорим.

Помедлив, бек опустился на попону между Олексиным и Совримовичем, по-турецки подвернув ноги. Теперь, когда стало известно, кто он, этот молчаливый пленный, офицеры совершенно по-иному и смотрели и видели его, оценив и тонкие черты лица, и скромную одежду, и старинное серебро газырей и наборного ремешка.

Захар разложил кашу по мискам, подал. Совримович поставил свою порцию перед пленным.

– Первый кусок – гостю.

Черкес склонил голову, коснувшись левой стороны груди, но к еде не притронулся.

– Ешьте, если голодны, – сказал Олексин. – Остынет.