Господа офицеры

Огонь почти погас, тени вокруг сгустились, и Федор, подойдя, сначала ничего не понял: армяк, которым он укутал девочку, шевелился. Он рванул его: под армяком, всем телом прижавшись к спине то ли спавшей, то ли просто притихшей Пани, лежал Белоногов. Шарил трясущимися руками по телу и шептал, задыхаясь и трудно глотая слюну:

– Ну, повернись, лапушка. Повернись, цыпочка…

– Как смеешь, мразь! – закричал Олексин. – Как смеешь?!

Не помня себя, он бил чиновника ногами в лицо, топтал руки, плевал на него.

– Подлец! Подлец! Подлец!

Белоногову все же удалось извернуться и выкатиться в темноту. Федор не стал преследовать: его била дрожь. Присел у костра, скорчился, обняв руками плечи. Почувствовал взгляд, повернул голову: девочка молча смотрела на него немигающими взрослыми глазами.

– Спи, Паня, спи.

Он погладил девочку: лоб был мокрый, видно, вспотела от страха. Укутал ее в армяк, вновь скорчился у костра, замер.

Дед Митяич невозмутимо посапывал во сне.

Страшный удар вдруг обрушился на Федора. Он скорее услышал его, чем почувствовал. Услышал тяжкий тупой грохот в голове, увидел нестерпимо яркие искры перед глазами и мягко опустился на бок, сразу потеряв сознание.

4

– Поручик Олексин, честь имею прибыть! – представился Гавриил, вслед за Истоминым входя в кабинет помощника начальника штаба.

Стройный, подтянутый блондин, выпятив грудь, молча кивнул, в упор глядя на Олексина бесцветными остзейскими глазами. Штабс-капитан сел, закинув ногу на ногу, а поручик все еще стоял в дверях под немигающим взглядом полковника. Потом Монтеверде указал на стул, а сам остался стоять, слегка барабаня пальцами по столу.

– Уволены из армии? Дуэль? Долг чести? Растрата? – вдруг быстро спросил он.

– Отнюдь, – несколько удивленный началом разговора и потому помедлив, сказал Гавриил.

– В Сербию за крестом? Славой? Карьерой? Из любви или ненависти?

– Хочу помочь сербам в их правой борьбе, только и всего.

– Только и всего? – Монтеверде неприятно усмехнулся. – Вы оригинал, поручик? Предупреждаю, таковых не понимаю. Все слова, слова, а суть в ином.

– В чем же суть, по-вашему? – как можно спокойнее спросил Олексин.

– Суть всегда в личных идеях, а не в общественных.